Вьюн тихо выругался.

Передний, широкий в плечах, со шрамом через губу, кивнул на мой пояс.

— Деньги на снег. Оружие тоже. Быстро — уйдёте живые.

Я посмотрел на него.

Потом на остальных.

Пятеро. Ножи. Узкий проход. Ни мертвецов, ни волхвов, ни ледника, ни чужой тайны, которая взрывается в лицо.

Простая работа.

Губы сами растянулись.

Вьюн заметил и отступил на полшага.

— Ну вот, — сказал я ему. — Теперь не придётся объяснять Косарю, где я испачкался

Пятеро вышли из темноты без спешки.

Так выходят не случайные прохожие и не пьяные дураки, которым захотелось помериться храбростью. Эти ждали. Знали место, знали время, знали, что после премии наёмники идут из кабаков по одному или по двое. Днём они, может, таскали мешки на торге, чинили крыши, чистили конюшни, стояли у лавок и делали вид, что обычные люди. Ночью обычные люди прятались за засовы.

Передний был широкий, низкий, с перебитой губой. Шрам тянул её в сторону, и от этого казалось, будто он всё время криво улыбается. Второй держался справа, худой, с ножом у бедра. Трое остальных расходились шире, чтобы не дать нам уйти назад.

Вьюн тихо выругался.

Не испуганно. Оценочно.

Я стоял и смотрел на ножи.

Пять человек. Узкий проход. Снег под ногами смешан с золой и мерзлой грязью. За спиной Вьюн. До казармы две улицы. От меня всё ещё пахло ледником, помоями и взорванной головой волхва.

Широкий кивнул на мой пояс.

— Деньги на снег. Оружие туда же. Быстро — уйдёте живыми.

Вьюн поднял руки ладонями вперёд.

— Братцы, давайте без глупости. Мы свои люди.

Широкий посмотрел на него.

— Какие ещё свои?

Вьюн чуть качнулся, но устоял. Пьяным он уже почти не был, зато умело делал вид, что ещё пьянее, чем на самом деле.

— Рабочие. Ночные. Ремесло одно. Вы у пьяных берёте, я у невнимательных. Вор у вора не крадёт. У нас за такое пальцы ломают, а потом ещё смеются, потому что сам виноват.

Один из тех, что стояли слева, коротко хохотнул.

— Слышали? Он вор.

— Честный вор, — уточнил Вьюн. — Это важно. Честный вор не лезет к таким же бедолагам, когда рядом целый город дураков с кошелями.

Худой с ножом у бедра сплюнул.

— Бедолаги с премией, значит.

— Премия трудовая, — сказал Вьюн. — Мы сегодня мёртвых тыкали, головы считали, волхва видели. Вам бы к купцам. У купцов деньги мягче, они так плохо не пахнут.

Широкий сделал шаг ближе.

— Много говоришь.

— Работа такая. Пока я говорю, все живы. Как перестану — обычно кто-нибудь делает глупость.

— Вот и перестань.

Вьюн ещё держал руки поднятыми, но я видел: пальцы у него уже нашли край рукава. Там мог быть нож. Или крючок. Или просто привычка.

— Слушай, — сказал он широкому уже тише. — Уйдите. Правда. Не из жалости. Из выгоды. Мы не те пьяные, которых надо резать в проходе.

Широкий посмотрел на меня.

Я молчал.

Он решил по-своему.

— Деньги, — повторил он. — Или режем.

И тут он криво улыбнулся.

Шрам потянул губу вверх.

Улица передо мной дёрнулась.

Не исчезла. Просто поверх неё легла другая. Не снег, а мокрый асфальт. Не кожевенные сараи, а бетонная стена у старого гаража. Не ножи с костяными рукоятями, а складные лезвия из дешёвого металла. Тот же полукруг. Тот же смешок. Та же уверенность у тех, кто решил, что пятеро против одного — это уже не драка, а работа.

Отец тогда не должен был там оказаться.

Он вообще редко вмешивался. Не геройствовал. Не лез учить чужих жить. Просто увидел, как пацана прижали к стене, и сказал им отойти. Нормально сказал. Человечески. Как взрослый мужик говорит гопоте, ещё веря, что слова что-то значат.

Первый удар он пропустил в живот.

Второй — под рёбра.

Потом нож пошёл снизу.

Я помнил не лицо отца. Лицо пришло позже. В морге. Жёлтое, чужое, с плохо закрытым ртом.

В тот вечер я запомнил другое: как один из пятерых отступил назад и вытер нож о рукав. Спокойно. Деловито. Будто испачкал не человека, а ботинок.

Потом я нашёл их.

Не сразу. Не за день. По одному. Одного у подъезда, второго в гаражах, третьего в притоне у знакомого барыги, четвёртого на трассе, когда он решил уехать к родственникам. Пятый плакал и говорил, что не он резал.

Может, и правда не он.

Я всё равно закончил.

— Нечай, — сказал Вьюн.

Голос донёсся издалека.

Широкий шагнул ещё ближе и поднял нож.

Метка под рубахой дрогнула.

Не попросила. Не предупредила. Просто открылась болью, как рана, в которую сунули палец.

Мир стал резким.

Я видел пар изо рта широкого. Видел, как правая ступня у него провалилась в мягкую грязь на полпальца. Видел, что нож он держит крепко, но кисть у него деревянная, без настоящей работы. Видел худого справа: тот собирался зайти мне в бок, но боялся подставиться под Вьюна. Видел троих остальных — один слишком широко замахнётся, второй начнёт пятиться, третий ударит позже всех, потому что ждёт, чем кончится у старших.

Я двинулся.

Первый не успел понять, что я уже рядом.

Я отбил его руку не красиво и не чисто. Кость под запястьем хрустнула от удара древком ножа о мою ладонь. Нож ушёл вниз. Я шагнул внутрь, ударил его ребром ладони в горло и сразу добавил коленом в пах. Он согнулся, но ещё был жив. Тогда я взял его за голову и ударил лицом о стену.

Раз.

Два.

На втором ударе зубы щёлкнули, шея пошла мягче, чем должна.

Метка взяла смерть.

Горячая сила хлынула под кожу, и боль в груди на миг стала почти приятной. Не радостью. Не счастьем. Ясностью. Как если бы долго шёл по тёмной комнате и вдруг кто-то распахнул дверь.

Второй уже нападал.

Худой справа оказался быстрее, чем выглядел. Нож пошёл низко, в живот. Я ушёл боком, перехватил его локоть и толкнул не от себя, а вниз и внутрь. Он сам провалился на колено. Я ударил его каблуком в висок.

Недостаточно.

Он дёрнулся, попытался встать. Тогда я вывернул ему руку за спину и продавил локоть дальше, чем он мог согнуться. Он завизжал. Я ударил ещё раз — коротко, в основание черепа.

Вторая смерть легла в метку.

Городский проход стал слишком медленным.

Вьюн что-то крикнул.

Третий бросился на меня слева. Слишком широко, с яростью, которая годится для драки у кабака и плохо годится для убийства. Я шагнул ему под руку, ударил в печень, перехватил нож и вогнал его же лезвие под подбородок. Горячая кровь ударила мне на пальцы.

Третья.

Метка уже не просто болела. Она пульсировала. В груди стало тесно. Сердце билось быстро, но ровно, будто кто-то другой считал удары за меня. Каждая смерть входила в знак и тут же требовала следующей. Не словами. Давлением. Обещанием: ещё одна — и будет чем платить. Ещё одна — и никто из твоих не ляжет в снег. Ещё одна — и ты не опоздаешь.

Четвёртый отступал.

Он уже понял. Поздно, но понял.

Я пошёл за ним.

Он бросил нож в меня. Неумело. Слишком рано. Я даже не уклонялся как следует — просто повернул плечо. Лезвие скользнуло по кольчуге и ушло в грязь. Мужик развернулся бежать.

Я догнал его в три шага.

Толкнул в спину. Он упал на колени, выставил руки, хотел закричать. Я наступил ему на кисть, рывком поднял голову за волосы и ударил ножом под ухо.

Четвёртая.

Позади Вьюн ругался уже не словами, а хрипом.

Пятый оказался рядом с ним.

Не знаю, как он успел. Может, я действительно потерял его из виду. Может, он решил взять заложника. Может, просто метнулся туда, где видел меньше смерти.

Вьюн сделал то, чему я его учил.

Не полез грудью на нож. Не стал хватать лезвие. Шагнул наружу, ударил по кисти снизу, развернул плечо и выбил нож на снег. Движение вышло кривое, грязное, но настоящее. Нож улетел. Пятый растерялся.

Вьюн успел даже удивиться, что у него получилось.

Я уже был рядом.

Он крикнул: