— Нечай, стой! Я его...

Я схватил пятого за шею и повернул.

Не сильно.

Нет. Вру.

Сильно.

Шея хрустнула под руками. Тело обмякло сразу. Голова повисла не туда.

Пятая смерть вошла в метку.

Я развернулся на движение.

Вьюн стоял передо мной. Руки подняты. Ножа у него не было. Глаза большие, трезвые, белки светятся в темноте. Он не отступал только потому, что спиной уже упёрся в стену.

Я видел горло.

Видел, куда ударить.

Видел, как быстро можно закончить.

Метка под кожей требовала движения. Не понимала, где враг, где свой. Ей было всё равно. Живое рядом. Движение рядом. Страх рядом. Смерть даст меру.

Я уже начал шаг.

— Дядь, — сказал Вьюн.

Не “Нечай”.

Не “стой”.

Дядь.

Слово ударило хуже ножа.

На миг передо мной оказался мальчишка в чужой рубахе, босой на снегу, с разбитой губой. Потом Ждан, который улыбается через кровь. Потом Буряй, которого держат четверо.

Я остановился.

Не сам. Скорее врезался в собственное тело и удержал его обеими руками изнутри.

Воздух вернулся рывком.

Я услышал, как хрипит один из мёртвых. Нет, не мёртвый. Умирающий. Где-то у стены широкого ещё трясло. Потом перестало.

Метка взяла и это.

Я согнулся и блеванул в грязный снег.

Пиво, желчь, кровь. Не знаю, чья. Во рту горело железом.

Вьюн не двигался.

Я вытер рот рукавом, но рукав был в крови, и стало только хуже.

— Видел? — спросил я.

Голос был чужой. Сухой. Низкий.

Вьюн кивнул.

Потом понял, что лучше словами.

— Видел.

— Если расскажешь...

Он быстро закивал.

— Не расскажу.

— Если по пьяни брякнешь, если намекнёшь, если пошутишь так, что кто-то начнёт думать, — не переживёшь и дня.

Он сглотнул.

— Я понял.

— Не понял.

Я шагнул ближе.

Он дёрнулся, но не убежал. Молодец. Или ноги не держали.

— Если узнают, меня поведут к волхвам, — сказал я. — Или к Бересту. Или сразу на верёвку. А тебя — рядом. Потому что ты видел. Потому что ты помог. Потому что ты врал про голову. Тебя тоже не оставят.

Вьюн смотрел мне в лицо и, кажется, впервые за всё время не пытался найти шутку.

— Я молчу, — сказал он. — Клянусь. Всем, чем вор клянётся, когда правда надо. Руками клянусь. Глазами. Да хоть языком. Хочешь — пить брошу.

— Не врёшь?

— Сейчас нет. Я если пить буду, могу начать болтать. А я жить хочу. Значит, всё. Пока не забуду, как ты... — он осёкся. — Пока не забуду, не пью.

— Не забудешь.

— Тогда долго не пью.

Он попытался улыбнуться.

Не вышло.

Я посмотрел на тела.

Пятеро лежали в проходе. Один у стены, двое почти рядом, один лицом в грязь, последний у ног Вьюна. Снег вокруг быстро темнел. До рассвета оставалось мало. Скоро кто-нибудь пойдёт за водой, за дровами, за похмельем, за чужими кошельками.

— Кошели, — сказал я.

Вьюн моргнул.

— Что?

— Деньги забери. Ножи тоже. Чтобы похоже было на обычную драку.

— Нечай...

— Делай.

Он несколько мгновений смотрел на меня, потом медленно опустился к ближайшему телу. Руки у него тряслись, но дело знали лучше головы. Он быстро снял кошель, нож, проверил рукав, пояс, сапог. На втором его почти вырвало, но он сдержался.

Я помогал.

Не потому что хотел добычи. Потому что руки нужно было занять.

У широкого за пазухой нашлись две монеты, кусок сушёного мяса и детский деревянный гребень. Гребень я чуть не выбросил, потом сунул обратно ему за пазуху. Не знаю зачем.

Наверное, у него тоже кто-то был.

Это ничего не меняло.

Когда мы вышли из прохода, Вьюн шёл на полшага дальше от меня, чем раньше.

Я не стал сокращать расстояние.

У казармы нас ждал Косарь.

Он сидел на ступени у входа, закутавшись в плащ. Не спал. В руке держал деревянную кружку. Рядом стояло ведро. Судя по пару, вода в нём когда-то была горячей. Давно.

Косарь поднял голову.

Посмотрел сначала на Вьюна, потом на меня.

На мою одежду. На руки. На кровь под подбородком. На Вьюнову белую рожу.

— Бабы, значит, — сказал он.

Вьюн открыл рот.

Я опередил:

— Не дошли.

— Вижу. Они вас сами нашли?

— Почти.

Косарь встал. Медленно. Так, как встаёт человек, который всю ночь ждал именно этого и теперь решает, кого бить первым.

— Я сказал: сделать глупость так, чтобы я не узнал.

— Ты не узнал.

Он показал на мою грудь.

— Это у тебя не “не узнал”. Это у тебя “Косарь, посмотри, я весь в чужой требухе”.

Вьюн неожиданно тихо сказал:

— На нас напали.

Косарь повернулся к нему.

— Я спрашивал?

— Нет.

— Вот и радуйся, что пока не спрашиваю.

Он открыл дверь казармы, но внутрь нас не пустил. Провёл вдоль стены к низкой пристройке. Мойня. Оттуда тянуло мокрым деревом, старой золой и холодной водой.

— Раздеваетесь. Моетесь. Одежду — в угол. Если от вас утром будет пахнуть так же, я сам сниму с вас кожу. Вьюн, если блеванёшь на пол, будешь языком мыть.

— Десятник, я уже почти...

— Ты уже почти покойник, но пока говоришь.

Вода в мойне действительно остыла.

Не ледяная, но достаточно холодная, чтобы тело после ночи сжалось до костей. Я снял верхнее, кольчугу, рубаху. Делал это так, чтобы Вьюн был у меня за спиной. Потом сел на лавку боком, повернувшись к стене.

На груди, под кожей, знак Числобога ещё пульсировал.

После пяти смертей он стал тяжелее. Не светился, не дымился, не делал ничего, что можно было бы показать пальцем. Но я чувствовал его так ясно, будто под ребра положили горячий камень.

Вьюн плескал воду себе на лицо и молчал.

Это тоже было непривычно.

Обычно он молчал только с набитым ртом или когда Косарь смотрел прямо на него. Сейчас он сидел на другой лавке, тёр руки до красноты и старался не смотреть на меня.

Старался слишком заметно.

— Что? — спросил я.

Он вздрогнул.

— Ничего.

— Тогда мойся.

— Моюсь.

Косарь стоял за дверью. Не входил, но уходить не собирался.

— Там, в проходе, сколько было? — спросил он через дверь.

Я выжал тряпку.

— Пятеро.

— Все?

— Все.

За дверью стало тихо.

Потом Косарь сказал:

— И вы двое пришли сами.

— Как видишь.

— Вьюн, ты хоть одного?

Вьюн промолчал.

— Я спросил, — сказал Косарь.

— Нож выбил, — ответил Вьюн. — Одному.

— И?

Пауза вышла длинной.

— Нечай добил.

Косарь ничего не сказал.

Я почувствовал его молчание лучше любого вопроса.

Потом он бросил через дверь:

— Домоетесь — спать. Два часа. Потом на двор. Оба. Если сдохнете от недосыпа, я скажу, что так и было.

— За что? — спросил Вьюн слабым голосом.

— За баб.

Дверь хлопнула.

Вьюн долго тёр шею, хотя крови там не было.

— Ты что прячешь? — спросил он вдруг.

Я медленно повернул голову.

Он сразу поднял руки.

— Не так. Я не спрашиваю. То есть спрашиваю, но не чтобы знать. Просто ты всё время отворачиваешься.

— Шрамы.

— Я видел шрамы.

— Не эти.

Он посмотрел на стену.

— Понял. Не видел. Не спрашивал.

— Молодец.

— Я сегодня очень умный.

— От страха.

— Да, — сказал Вьюн. — От страха.

Спали мы мало.

Я лёг на свою лавку уже почти при свете. В казарме храпели, стонали, кто-то ругался во сне. Вьюн лёг через проход, отвернулся к стене и не пошевелился до самого подъёма. Не знаю, спал ли. Я — нет. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел, как он стоит у стены с поднятыми руками, а я уже выбираю, куда ударить.

На двор нас выгнали после короткого отдыха.

Отряд ещё не пришёл в себя после боя, но отдых закончился. День премии прошёл. Пиво выветрилось. Кости ныли. Раны тянули. Теперь снова работа.

Косарь поставил наш десяток отдельно.

— Длинные копья, — сказал он. — Щиты. Ряд.

Люди застонали не вслух, но лицами.