— Кто хочет жаловаться — шаг вперёд, — добавил Косарь.

Никто не шагнул.

Началась муштра.

Не красивая. Не такая, где люди одновременно поворачиваются, будто их один верёвкой дёргает. У нас всё было грубее. Встать плечом к плечу. Не выставлять копьё соседу в ухо. Не отводить щит так, чтобы открыть живот. Не пятиться, когда на тебя давят. Делать шаг назад всем рядом, а не каждому отдельно. Падать — в сторону, а не под ноги своим.

Гридя путал правую и левую, когда уставал. Малой слишком рано вытягивал копьё и быстро выдыхался. Вьюн после ночи был тихим и оттого работал лучше обычного. Рябой молча поправлял соседей древком — не сильно, но так, что запоминали. Ломоть держал щит крепко, зато забывал двигать ноги. Осташ злился на каждую ошибку и от злости ошибался чаще.

Я тоже ошибался.

Меч на поясе не делал меня мечником. Когда Рябой взялся снова показать мне простую связку, он три раза подряд выбил у меня клинок.

— Ты всё ещё дерёшься так, будто меч — это длинный нож, — сказал он.

— А он не длинный нож?

— Для тебя пока палка с острым краем.

Он поднял мой меч с земли, протянул рукоятью вперёд.

— Не хватайся за него, как за горло должника. Дай железу ход. Ноги ставь раньше руки. Если рука пошла одна, ты уже проиграл.

— Покажи ещё.

Рябой посмотрел на меня внимательнее. Обычно люди после третьего выбитого меча начинают злиться или оправдываться. Я не оправдывался. Мне надо было научиться.

Он кивнул.

— Смотри.

Показывал он без лишних слов. Короткий шаг. Поворот бедра. Клинок не рубит сам по себе — его ведёт всё тело. Ошибка у меня была та же, что с конём: тело Святослава что-то помнило, я мешал. Когда переставал думать слишком много, получалось лучше. Стоило решить “сейчас правильно” — всё разваливалось.

С луком было хуже.

Я мог попасть в щит на близком расстоянии. Иногда. Если щит стоял спокойно и не издевался. Вьюн после второго моего промаха оживился настолько, что забыл бояться.

— Нечай, может, тебе дать лук побольше? Чтобы если не попадёшь стрелой, хоть самим луком добил.

Я посмотрел на него.

Он сразу вспомнил ночь и опустил глаза.

Плохо.

Я не хотел, чтобы он всю жизнь вздрагивал от каждого моего взгляда.

— Дай свой, — сказал я.

Вьюн осторожно протянул лук.

Я вложил стрелу, натянул, прицелился и промазал ещё хуже.

Рябой хмыкнул.

Вьюн не выдержал. Сначала зажал рот, потом всё-таки фыркнул.

— Ладно, — сказал я. — Живой.

— Кто? — спросил он.

— Ты.

Он понял. Не сразу, но понял. И кивнул.

Косарь видел это. Косарь видел вообще слишком много.

После полудня меня вызвали к сотнику.

Берест сидел в длинной избе, где обычно считали припасы и ругались из-за потерь. На столе лежали две восковые таблички, нож, кружка остывшего взвара и ремень с чужой пряжкой. У стены стоял бородатый волхв. Тот самый, что нёс голову Числобогова мертвеца. Молодого рядом не было.

Мне это не понравилось.

Берест показал на лавку.

— Садись.

Я сел.

Не слишком близко к столу. Не слишком далеко. Сулицы при мне не было — её оставили с оружием у входа. Это тоже не понравилось.

Берест постучал пальцем по столу.

— В деревне ты мертвеца сулицей положил.

— Положил.

— Другие копья его не брали.

— Брали. Просто плохо.

— Не играй словами.

Он не злился. Пока. Говорил устало, но ровно. Человек, который за день выслушал слишком много вранья и теперь заранее не любит любое новое.

— Мне сказали, что мертвец шёл на копья, пока ты не ударил. После твоего удара лёг и больше не встал.

— Так было.

— Почему?

— Если бы знал, уже сказал бы.

Бородатый волхв у стены чуть шевельнулся.

Берест заметил.

— Ты можешь научить других?

— Бить сулицей? Могу.

— Не прикидывайся дурнее, чем есть.

— Тогда нет. Не могу научить тому, чего сам не понимаю.

Берест откинулся назад.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Плохо.

— Удобно. Вот как. Полезное умение есть, объяснения нет, научить нельзя. А времена такие, что полезное прятать грешно.

Он сказал “грешно” странно. Не по-церковному, просто как слово, которое пришло на язык. Потом поморщился, будто сам себе не понравился.

— Сейчас жизнь тяжёлая, — продолжил он. — Не то что при Меровичах...

Он осёкся.

Слишком поздно.

Я опустил взгляд на стол, чтобы не выдать лицо.

Берест тоже понял, что сказал. Пальцы у него перестали стучать по дереву.

В избе стало тихо.

Волхв смотрел на меня.

Не на лицо. Ниже. Туда, где под одеждой была метка. Видеть он её не мог. Но, может, ему и не нужно было видеть глазами.

— При Меровичах мертвецы тоже вставали, — сказал я.

Берест принял смену темы.

— Реже.

— Значит, теперь всем придётся учиться чаще бить по голове.

— Ты хорошо уходишь от вопросов.

— Я плохо отвечаю на те, где ответа нет.

Он посмотрел на меня долго.

— Ты не похож на обычного наёмника, Нечай.

— Обычные долго не живут.

— И на простого ратника не похож.

— Мечом плохо работаю, из лука ещё хуже. Могу показать.

Берест почти улыбнулся. Почти.

— Покажешь. Но не мне.

Он взял ремень со стола, зачем-то проверил пряжку, положил обратно.

— Косарь говорит, ты полезен в десятке. Люди слушают. Иногда слишком.

— Десятник Косарь.

— Рад, что ты это помнишь. Помни дальше.

— Помню.

Бородатый волхв наконец заговорил:

— Сулица твоя?

Голос у него был низкий, сухой. Не старческий. Просто человек привык говорить так, чтобы лишнее не выпало.

— Моя.

— Откуда?

— С дороги.

— Дорога щедрая.

— Если выжить.

Он посмотрел мне в глаза. Не понравилось ему ничего. Ни ответ, ни я, ни, скорее всего, сама сулица.

Берест поднял руку, останавливая следующий вопрос.

— Иди. Работай с Косарём. Но знай: я буду за тобой смотреть.

— Я заметил.

— Нет, — сказал он. — Пока ты только думаешь, что заметил.

Я вышел из избы с сухим ртом.

На дворе мороз показался легче, чем воздух внутри.

Леонтий ждал у стены.

— Он сказал “при Меровичах”, — произнёс он.

— Сказал.

— И ты промолчал.

— Не каждый раз надо бросаться на слово, как собака на кость.

— Разумно.

— Не привыкай.

Косарь нашёл меня у оружейного навеса.

— Чего хотел сотник?

— Узнать, как я убил мертвеца.

— И?

— Я сказал, что не знаю.

— Врёшь?

— Нет.

Косарь посмотрел на меня. Потом на сулицу, которую я взял у навеса.

— Плохо, когда человек не знает, чем он опасен.

— Лучше, чем если знает и врёт?

— Не уверен.

Он сплюнул в снег.

— Ладно. Раз сотник тебя не повесил и не отдал волхвам, будешь работать.

— Я уже работаю.

— Будешь больше.

Так я стал не только бойцом в десятке.

Неофициально. Без должности. Без нового кошеля. Просто Косарь начал использовать меня там, где раньше сам тратил голос и палку.

Если Гридя опять путал сторону, Косарь уже не бил его сразу.

— Нечай, вправь.

Я подходил, ставил его плечи, разворачивал стопу.

— Ты не дверь в избу закрываешь. Щит не перед собой держи, а рядом с соседом. Видишь щель?

— Вижу.

— Через неё тебе нож в живот придёт. Закрой.

Гридя закрывал.

Если Малой уставал и начинал опускать копьё, Косарь кивал мне.

Я заставлял его держать древко на вытянутых руках, пока плечи не начинали дрожать.

— Больно? — спрашивал я.

— Да.

— Хорошо. В бою будет хуже, зато не сразу.

Малой ненавидел меня в эти минуты. Потом благодарил глазами, когда Косарь проходил мимо и не бил.

Вьюна я заставил отрабатывать выбивание ножа.

Он сначала шутил.

Потом понял, что я помню, как он сделал это ночью.

И стал работать молча.

— Ещё раз, — сказал я.