Я смотрел по сторонам.

Ничего.

Птиц не было. Это могло что-то значить. Или не значить ничего. Следы на дороге были затоптаны. Ветер тащил мелкий снег вдоль камня. Первый десяток уже втягивался в проход.

Косарь шёл рядом.

— Щиты ближе, — бросил он. — Не растягиваться.

Гридя шёл слева от меня. Живой, потный, сосредоточенный. Поправил ремень щита, переставил копьё, проверил, не отстал ли Ломоть. Всё правильно. Прямо хоть хвали, если бы похвала не портила людей почти так же быстро, как пиво.

Я почему-то посмотрел на его шею.

Чистая.

Без стрелы.

Первые камни упали сверху.

Не огромные. С кулак, с два. Но камню, падающему сверху, не обязательно быть большим. Ему достаточно быть камнем, а голове — головой.

Один ударил по шлему бойца из переднего десятка.

Звук получился короткий, мокрый, неправильный.

Человек рухнул сразу. Колени подогнулись, копьё ушло в сторону и зацепило соседа. Тот повернулся, не понимая, что случилось, и в этот миг свистнули стрелы.

Они не летели красиво.

В песнях стрелы свистят благородно. В жизни они просто появляются. Из камня, из щели, из куста, из места, куда ты только что не посмотрел. Короткая деревянная дрянь с железом на конце, и вот человек уже не спорит с десятником, не хочет пива, не мечтает о бабе, а хрипит и держится за то место, где у него раньше было будущее.

Одна вошла бойцу под подбородок. Он не закричал. Только захрипел, захлёбываясь. Другая попала в щёку, выбила зубы и прошла дальше. Раненый заорал так, что у меня свело живот.

— Сверху! — крикнул кто-то.

Поздно.

Дротики пошли справа.

Один пробил щит Малого и застрял в дереве в ладони от его глаза. Малой замер, глядя на наконечник.

Я ударил его плечом.

— Щит выше!

Он поднял.

Ряд сжался.

Слишком сильно.

Люди начали мешать друг другу. Копья цеплялись за камни. Щит закрывал голову, но открывал бок. Бок закрывали — прилетало сверху. Кто-то поскользнулся на крови первого убитого, потянул за собой соседа. На них тут же упал ещё один камень — прямо в открытое лицо.

Кровь и зубы брызнули на снег.

Косарь орал, пытаясь развернуть десяток щитами вверх и к правому склону одновременно.

Это было невозможно.

Щит не может закрыть всё. Человек не может смотреть в три стороны. Ряд не может стоять ровно, когда его давят сверху, справа, спереди и сзади.

Потому что сзади тоже закричали.

Значит, закрыли.

Не шайка. Не деревенские падальщики. Засада.

Хорошая.

Продуманная.

За поворотом ударили люди с копьями. Не в лоб сразу — умные, гады. Короткими выпадами, заставляя нас пятиться под камни. С правого склона полезли другие, с ножами и топорами. Не торопились. Им и не надо было. Мы уже стояли внизу, как мясо в корыте.

Передний десяток ломался.

Один боец упал на колени, прижимая руками живот. Кишки вылезли между пальцами, серые, скользкие, сразу испачканные землёй. Он пытался затолкать их обратно и всё повторял:

— Мать... мать... мать...

Никто не мог ему помочь.

Другой, совсем молодой, получил камнем по плечу. Кость вышла наружу белым осколком. Он бросил щит и начал пятиться. Тут же стрела вошла ему в открытый рот.

Вьюн был справа от меня.

Лицо у него стало пустым. Не шутливым, не испуганным — пустым. Хороший признак. Плохой тоже. Значит, человек уже понял: это не драка, из которой можно выболтаться. Это место, где нас будут резать, пока не надоест.

Гридя держался.

Он поднял щит над головой, как я учил. Ноги поставил широко. Не пятился. На щит сыпались мелкие камни. Один разбил край, другой ударил по ободу и отскочил ему в скулу. Кровь потекла по лицу, но Гридя даже не ругнулся.

Я успел подумать: молодец.

Стрела пришла сбоку.

Не сверху.

Не из тех, что мы видели.

Из-за чёрного камня почти на уровне груди. Короткая, тяжёлая, с широким наконечником.

Она прошла под краем щита и вошла Гриде в шею.

Он удивился.

Вот что было хуже всего.

Не крикнул. Не упал сразу. Просто повернул ко мне лицо. Глаза большие, обиженные. Как у человека, которого обманули с платой. Мол, как же так, дядь, я ведь всё правильно сделал.

Он поднял руку к древку стрелы.

Кровь пошла толчками. Тёмная. Сразу много.

— Не трогай! — крикнул я.

Он не услышал. Или услышал, но тело уже решило само.

Гридя сел на снег.

Копьё выпало из руки.

Вьюн что-то заорал. Косарь обернулся. Над нами снова посыпались камни. Один ударил Ломотя в плечо, тот рухнул на колено, но щит удержал.

Я бросился к Гриде.

Он лежал на боку. Рот открывался. Кровь шла по подбородку, по вороту, под шлем. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха из горла выходил мокрый свист.

Кобыла, подумал я.

Старая рабочая кобыла. Земля. Весна. Он ведь уже почти поверил, что успеет.

Метка под рубахой взвыла.

Не звуком.

Болью.

Я схватил Гридю за ворот, будто мог удержать его рукой. Тупость, конечно. Руками смерть не держат. Руками вообще мало что держат, когда время уже прошло.

Вернуть.

Не на миг.

Не на шаг.

Дальше.

До того места, где мы ещё не вошли в каменный проход.

Метка сопротивлялась.

Раньше откат был рывком: схватил край времени, дёрнул, упал, выжил. Теперь край был далеко. Почти час. Целый кусок дороги, разговоров, шагов, дыхания, чужих мыслей, снега под ногами. Я тянул не ткань. Мокрую шкуру, придавленную камнями.

Боль пошла под рёбра, в сердце, в горло, в зубы.

Перед глазами всё стало белым.

Потом красным.

Я почувствовал, как что-то лопается в глазах. Как из носа идёт горячее. Как сердце сбивается и на несколько ударов забывает, что оно вообще нанималось на эту работу.

Ещё.

Пока Гридя жив.

Ещё.

Пока стрела ещё лежит в чужой руке.

Ещё.

Мир сорвался.

Я шёл по дороге перед каменным проходом.

До засады оставался почти час.

Гридя был жив.

Шёл слева, поправлял ремень щита и что-то тихо говорил Ломотю. На шее у него не было стрелы.

Я сделал шаг и специально зацепился ногой за камень.

Это было последнее, что я успел придумать. Не гениальный план, согласен. Но когда у тебя внутри только что вывернули время наизнанку, падай на камень — уже стратегия.

Упал тяжело.

Лбом и плечом в мерзлую землю у обочины. Камень ударил над бровью так, что в глазах вспыхнуло. Настоящая боль смешалась с той, что уже рвала изнутри. Из носа хлынула кровь. Желчь поднялась к горлу. Я застонал. Тут притворяться не пришлось.

— Нечай! — Косарь оказался рядом первым. — Ты что, слепой?

Я попытался подняться и рухнул обратно.

Хорошо.

Пусть выглядит как падение.

Пусть думают: ударился головой. Плохо стало. Ноги подкосились. Человек после ночи, после боёв, после муштры. Такое бывает. Люди ломаются. Иногда даже без колдовства. Удобная вещь — обычная человеческая слабость. Ею можно прикрыть почти что угодно.

Я повернул голову и увидел Лешего.

Он стоял на краю дороги, где его до этого не было.

Лицо у него стало не дурным, не пляшущим. Пустым. Один глаз косил, второй смотрел прямо на меня.

Почувствовал.

Понял.

Я выдавил одно слово:

— Засада.

Косарь наклонился ниже.

— Что?

Я смотрел не на него.

На Лешего.

— Засада, — повторил я тише.

Леший дёрнулся, как собака, которой дали понюхать кровь. Потом резко повернул голову к каменному проходу.

Он увидел то, чего ещё не было.

Или почуял след того, что я протащил назад на себе.

— Где? — спросил он.

— Проход, — прошептал я. — Камни сверху. Стрелы справа. За поворотом. Сзади отрежут.

Косарь схватил меня за плечо.

— Ты с кем говоришь?

Леший уже шёл к Бересту.

Не бежал. И от этого выглядел страшнее. Грязный старик в чужой шубе, которого минуту назад можно было принять за приблудного безумца, вдруг шёл прямо через строй к сотнику. Люди хотели его оттолкнуть, но почему-то отступали сами.