Берест повернулся к шуму.

— Убрать его.

Леший поднял палку и ткнул в сторону прохода.

— Там зубы.

Берест моргнул.

— Что?

— Засада. Камни сверху. Стрелы справа. Люди за поворотом. Сзади закроют. Пойдёте — мясо вниз, вороны вверх.

Берест посмотрел на Косаря.

Косарь ещё держал меня за плечо. На руке у него была моя кровь.

— Нечай упал, — сказал он. — Головой о камень. Несёт то же.

Берест перевёл взгляд на меня.

Я лежал в грязном снегу, кровь текла из носа и с рассечённой брови. В глазах, наверное, тоже было красное. Прекрасно. Чем хуже выгляжу, тем меньше вопросов про меру.

— Откуда знаете? — спросил Берест.

Леший оскалился.

— Лес сказал.

— Здесь камень.

— Камень старше леса. Тоже умеет.

Один из десятников выругался.

— Сотник, это бред. Пошлём двух разведчиков по краю и всё.

Леший резко повернулся к нему.

— Пошлёшь — спугнёшь. Они не полезут в зубы, если узнают, что зубы видят. Разбегутся по скалам. Потом ночью придут в деревню, где дети мягче щитов.

Берест молчал.

Он не верил Лешему. Нормальный человек не должен верить грязному безумцу, который говорит с камнем. Но Берест был сотником, а не нормальным человеком. Ему платили не за веру. Ему платили за то, чтобы вечером живых осталось больше, чем утром.

— Сколько? — спросил он.

Леший посмотрел на меня.

Я прикрыл глаза. Вспоминать было больно. Но я видел.

— Много, — сказал Леший, будто повторяя за мной без слов. — Больше сорока. Наверху двенадцать... нет, пятнадцать. За поворотом два десятка. Сзади маленькие, восемь. Главные сверху. Ждут, пока щиты поднимут над головами.

Берест посмотрел на проход.

Потом на меня.

Потом снова на Лешего.

— Если врёшь, — сказал он, — я тебя повешу за ноги и буду жечь снизу.

Леший улыбнулся.

— Леший дым любит.

— Конных назад и влево, — резко приказал Берест. — Пешие делятся. Третий десяток остаётся на дороге и делает вид, что чинит ремни. Без шума. Косарь, Рябой — со мной. Нечая потом к лекарю. Сейчас пусть не мешает.

— Я могу идти, — сказал я.

Слова вышли так, будто их жевали до меня.

Косарь посмотрел сверху вниз.

— Ты можешь лежать и не сдохнуть. Это пока вся твоя служба.

Рябой присел рядом.

— Ударился он славно, сотник. Башкой, похоже, думать пытался.

Берест уже не слушал.

Отряд начал разворачиваться.

Не быстро. Без крика. Десятники передавали приказы коротко. Люди делали вид, что поправляют ремни, меняют порядок, отходят к обочине. Часть осталась шуметь у дороги, будто спорят из-за сбруи и сломанного ремня. Остальные уходили влево, туда, где скала ниже и где можно подняться наверх в обход.

Леший задержался у меня.

Наклонился так низко, что борода почти коснулась моей щеки.

— Далеко тянул.

— Ударился, — прошептал я.

— Леший не слепой.

— Тогда молчи.

Он понюхал воздух возле моей груди.

— Пусто стало. Горелое.

— Засчитаешь?

— Что?

— Спас. Ты предупредил сотника. Отряд жив. Я жив. Долг закрыт.

Леший посмотрел на меня старо и ясно. Без кривляния. А это у него было самое неприятное.

— Нет.

— Почему?

— Нечай сам себя рвал. Леший только сказал. Это не спасение Нечая. Это Нечай спас всех и хочет украсть у лешего счёт.

— Ты же предупредил.

— Потому что Нечай принёс назад смерть. Леший почуял. Леший сказал. Долг не закрыт.

— Кривой у тебя счёт.

— Зато честный.

Он выпрямился и ушёл за Берестом.

Я остался у дороги.

Вьюн сел рядом, будто случайно. В руках у него была фляга.

— Пей.

— Не хочу.

— Я тоже много чего не хочу. Например, знать половину того, что знаю.

Он поднёс флягу к моим губам. Вода была холодная, с привкусом кожи. Меня чуть не вырвало, но стало легче.

— Ты видел? — спросил он тихо.

— Что?

— То, что будет.

Я закрыл глаза.

— Я ударился головой.

— Конечно. А грязный дед унюхал засаду у камня. А я больше не пью, потому что полюбил трезвую жизнь.

— Умнеешь.

— От страха. Я говорил.

Он помолчал.

— Гридя?

Я открыл глаза.

Гридя стоял дальше у дороги. Живой. Держал щит. Смотрел в сторону прохода и ничего не понимал.

— Жив, — сказал я.

Вьюн проследил за моим взглядом.

— Был не жив?

Я молчал.

Вьюн побледнел.

— Понял. Не спрашивал.

Бой наверху начался не сразу.

Сначала где-то над проходом вскрикнула птица. Потом человек. Потом посыпались камни — но уже не вниз, на наши головы, а в сторону. Бесполезно. Торопливо. Засада поняла, что её режут сзади.

Крики пошли один за другим.

Не боевой рёв. Растерянные, злые, испуганные крики людей, которые только что держали чужую смерть в ладони, а теперь почувствовали нож между лопаток. Копья били сверху вниз. Щиты в тесноте стали мешать им самим. Лучники, страшные из укрытия, вблизи оказались людьми с короткими ножами и плохими сапогами.

Снизу я видел немного.

На правом склоне один из засадников сорвался, покатился по осыпи, цеплялся пальцами за камни, оставляя на них кровь. Внизу ударился о выступ и затих. Другой пытался спуститься сам, но сзади его достал кто-то из наших, и он полетел лицом вперёд прямо на те камни, которые готовил для нас.

Очень поучительно.

Не то чтобы он успел оценить.

Конные закрыли дальний отход.

Тех, кто побежал за поворот, встретили там.

Долго это не длилось.

Без своей ловушки они были просто шайкой. Большой, злой, с хорошим местом, но всё равно шайкой. Когда место отняли, они посыпались.

Потери у нас всё равно были.

Один ранен камнем. Двоим достались ножи в схватке наверху. Одному дротик пробил икру, потому что не все засадники растерялись сразу. Но никто не умер.

Гридя был жив.

Это было главным.

Когда Берест вернулся, лицо у него было серое от злости.

Не на нас. На то, что он только что увидел. Засада оказалась именно там, где сказал Леший. Камни были сложены заранее. Стрелы разложены в расщелинах. За поворотом сидели люди с копьями. Сзади, в кустах, нашли восьмерых, которые должны были закрыть выход.

Берест подошёл ко мне.

Я сидел, прислонившись к камню. На лбу запеклась кровь. Нос опух. Голова действительно болела — тут я уже ничего не играл. Очень удобно, когда ложь совпадает с частью правды. Меньше надо стараться.

— Сильно ударился? — спросил Берест.

— Достаточно, чтобы стать умнее.

— Не заметно.

Он посмотрел на Лешего, который стоял в стороне и ковырял палкой снег.

— Кто он тебе?

— Грязный дед.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Берест не улыбнулся.

— Он сказал то, что спасло отряд.

— Значит, грязный, но полезный.

— У тебя все полезные люди случайно оказываются рядом.

— В такие времена бесполезные долго не ходят.

Он задержал взгляд на мне ещё на миг. Не как после сулицы. Не как на колдуна. Скорее как на человека, возле которого слишком часто скапливаются неприятные совпадения.

Потом ушёл к десятникам.

Вот и хорошо.

Пусть думает про Лешего. Про грязного деда. Про лес, камень и всякую старую дрянь. Мне лишнее внимание было ни к чему. Внимание начальства вообще редко бывает полезным. Даже когда начальство хорошее. Особенно когда хорошее: плохое хотя бы понятно, чего хочет.

На обратной дороге люди смотрели иначе.

Не все. Не открыто. Кто-то решил, что нас спас грязный старик, которому лес нашептал про засаду. Кто-то считал, что Берест просто оказался осторожен. Кто-то вообще ничего не понял и поэтому был счастливее остальных.

Но те, кто был рядом, запомнили детали.

Я упал.

Сказал одно слово.

Леший пошёл к сотнику.

Через час мы резали тех, кто должен был резать нас.

Малой всё время трогал щит в том месте, куда в другой мере вошёл дротик. Гридя пару раз щупал шею, сам не понимая зачем. Вьюн молчал так старательно, что становилось ясно: внутри у него целая ярмарка вопросов, и все торговцы орут одновременно.