Я гонял десяток.

Рябой держал левый край. Ругался мало, но так, что новые сразу становились внимательнее. Вьюн скользил под щитами, как мокрый уж, и дважды чуть не получил от меня древком просто за вид. Гридя стоял в центре, сопел, краснел и каждый раз, когда выдерживал напор, смотрел на меня с тихой надеждой: мол, ну что, теперь я уже почти как человек с кобылой?

Малой опять полез вперёд.

Получил щитом в грудь.

Обиделся.

Не умер.

День шёл нормально.

А мне нужен был человек.

Подонок.

Мерзавец.

Тот, кого можно отдать Лешему и потом сказать Леонтию, себе и, если очень не повезёт, Богу: он заслужил.

Очень удобное слово — заслужил.

Главное не смотреть слишком долго.

Я смотрел.

И всё портил.

Вот этот бывший разбойник с кривым носом. Подходящий, казалось бы. Рожа такая, что сама просится в плохую историю. Руки тяжёлые, глаза бегают, зуб выбит. Наверняка грабил. Может, убивал. Может, вешал кого-нибудь за ноги и тряс, пока не выпадет последний медяк.

Потом он, закончив упражнение, молча поправил ремень соседу, потому что у того щит сползал и мог открыть бок.

Нет.

Не годится.

Другой — широкомордый, злой, ленивый. Дважды пытался схалтурить, один раз огрызнулся Рябому и сразу пожалел. Почти подарок. Почти готовая плата.

Потом я увидел, как он отдал половину своей каши мальчишке-возчику. Не красиво, не с добротой на лице. Просто буркнул: “Жри, а то ветром унесёт”, — и ушёл.

Тоже нет.

Третий молчал весь день, смотрел исподлобья, двигался как человек, который давно привык бить первым. Очень хороший кандидат. Почти радость.

Рябой, заметив мой взгляд, сказал:

— Этого не трогай.

— Почему?

— Ночью у раненого сидел. Тот в горячке орал. Этот сидел и воду давал. Боится, что никто за ним так не посидит.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Да чтоб вас всех.

Даже бывшие бандиты оказались не чистой мразью, а людьми. Плохими, грязными, с ножами в прошлом, с долгами, страхами, мелкой жадностью, внезапной жалостью, больными зубами и надеждой на весну.

Как из такого выбирать корм?

Очень неудобный вопрос.

Леонтий весь день был рядом.

Не говорил.

Это было совсем нечестно.

Когда он спорил, можно было злиться. Когда молчал, приходилось слышать себя.

К полудню я ненавидел весь двор.

Не потому что они были плохие. Потому что недостаточно плохие.

Очень редкая претензия к людям.

Берест прошёл мимо, остановился, посмотрел на щиты, на ремни, на Малого, который всё ещё дышал обидой.

— Ночь была длинная? — спросил он.

— У всех ночи одинаковой длины.

— Не у всех одинаковые следы под глазами.

— Проверял людей.

— Нашёл?

Я чуть не ответил: “Не того”.

— Не всех.

Берест посмотрел дольше.

— Проверяй быстрее.

И ушёл.

Я проводил его взглядом.

Берест не был дураком. Очень неудобное качество у начальника. Он не знал, но видел, что что-то не так. Если бы я сейчас пошёл к нему и сказал: “Сотник, мне нужно тайно вытащить мать и сестру княжича из подвала за городом, а перед этим скормить одного человека лешему, чтобы допросить голову боярина”, — разговор вышел бы насыщенным.

Коротким, наверное.

Но насыщенным.

Вьюн поймал меня у колодца вечером.

— Ты сегодня всех глазами меряешь, — сказал он.

— Тебя тоже.

— Я мелкий. Мяса мало.

Я медленно повернулся к нему.

Он тут же сделал вид, что смотрит на ведро.

— Просто слово выскочило. Бывает у языка болезнь. Его надо бить, но он увертливый.

— Вьюн.

— Молчу.

— Молчи хорошо.

— Хорошо молчать — дорого.

— Бесплатно полезнее.

Он кивнул.

— Значит, дело плохое.

— Ты не слышал.

— Я вообще глухой, когда надо. Слепой тоже. А за плату могу быть покойником.

— Пока живи.

— Как скажешь, десятник.

Он ушёл.

Не оглянулся.

Именно поэтому потом я пойду к нему. Не к Бересту. Не к боярам. Не к материным “людям рода”, которых я ещё не видел и уже не доверял. К Вьюну, который знал городское дно и умел молчать не от чести, а от выгоды. Честь часто шумит. Выгода умеет закрывать рот.

Но это потом.

Сначала — голова.

И плата.

К ночи я не нашёл никого.

Совсем никого.

Легко говорить: мир полон подонков. Сложнее выбрать одного за ворот, привести к Лешему и не спросить потом, куда делся крик.

Ночью я вынес голову к старой бане за двором.

Баня давно не топилась. Доски почернели, дверь висела криво, внутри пахло плесенью, старой золой и мокрым деревом. Хорошее место для разговора с головой. Живые туда без причины не ходили. Мёртвые, надеюсь, тоже не жаловались.

Леший ждал на крыше.

Не рядом. Не у двери.

На крыше.

Сидел на корточках, как ворона, только хуже. Шапка с еловыми ветками торчала в темноте, борода свисала почти до колен. Он смотрел на меня сверху и щёлкал зубами.

— Пустой Нечай пришёл, — сказал он.

— Я обещал на днях.

Леший спрыгнул.

Приземлился в снег почти без звука. Потом вдруг схватил мешок с головой, прижал к носу и зашипел.

— Дурак.

— Осторожно.

— Дурак с головой. Ещё хуже.

— Что?

Он сунул мешок мне обратно.

— Голова киснет.

— Мороз.

— Мороз мясо держит. Имя не держит. Страх вытек. Последний сон в зубах застрял. До утра будет пустая миска с волосами.

— Ты сказал, можешь спросить.

— Мог.

— И можешь сейчас.

— Пустой Леший не может. Ведьмы Лешего жевали. Пауки Лешего растаскали. Леший себя по щелям собирал. Внутри ветер. Ветер голову поднимет? Поднимет. Голова скажет “ууу”. Нечаю надо “ууу”?

Я сжал зубы.

— Почему сразу не сказал?

Леший захихикал.

— Нечай слушал? Нечай торговался. Нечай “подумаю”. Нечай день людей нюхал, а нюхать не умеет. Теперь голова тухнет, Леший пустой, мать далеко, девка плачет. Весело.

Я шагнул к нему.

Он не отступил.

— Не играй со мной.

— Леший не играет. Леший скачет. Игры у детей.

Леонтий появился у стены бани.

Я даже не услышал, как он пришёл. Призраки вообще плохо воспитаны.

— Есть другой способ? — спросил он.

Леший повернулся к нему.

— Покойник хочет помочь?

— Я спросил.

— Есть. Дать Лешему живого. Леший станет полный. Голова рот откроет.

— Без этого?

— Можно дождаться, пока Бог сам скажет, — сказал Леший. — Покойник любит ждать.

Леонтий промолчал.

Я сказал:

— Я могу дать силу из метки.

Леший отшатнулся так резко, что ударился спиной о стену бани. Доски хрустнули.

— Нет!

— Даже не подумал.

— Подумал! Считальщик грудью блеснул! Нет! Нет-нет-нет!

Он зажал уши ладонями, затряс головой.

— Это Числобогово. Смерть в знак легла — не Нечаева. Богова каша. Леший в чужую миску не лезет. У Лешего с богами и так зубы на зубы. Один глаз моргнёт — Леший корнем станет. Второй моргнёт — грибом. Не полезу.

— Боишься?

Он сразу перестал трястись.

Посмотрел прямо.

— Да.

Коротко.

Без кривлянья.

Потом снова оскалился.

— Умный боится. Дурак лезет. Нечай лезет часто.

Я опустил руку на мешок.

Голова Доброгоста лежала тихо.

Слишком тихо.

— Значит, человек, — сказал я.

— Значит, человек.

— Я не нашёл.

— Леший найдёт.

— Нет.

— Улица сама приносит. Кто ночью криво свернул, того боги толкнули. Боги толкнули — значит, можно. Леший возьмёт. Нечай отвернётся. Всё.

— Нет.

Леший наклонился.

— Мать ждёт.

— Я сказал нет.

— Девка ждёт.

— Нет.

— Голова киснет.

— Я знаю.

— Тогда кого?

Я посмотрел на тёмный город.

Ночью Меров казался честнее. Днём он торговал, кричал, пах хлебом, навозом, дымом и потом. Ночью показывал зубы. За заборами спали нормальные люди. Ненормальные шли по делам. Воры, стража, пьяные, любовники, соглядатаи, велесовичи.