Велесовичи.

Мысль пришла не красиво. Не как озарение. Просто в голове щёлкнуло: вот.

Они были здесь не горожанами. Не случайными. Не бедными дураками, которых жизнь согнула. Они пришли с Борятой и встали за ним как чужие зубы во рту города. Уже брали доли, лезли в склады, смотрели на людей как на будущую собственность. Сегодня они вроде союзники власти. Завтра их придётся резать. Или они нас.

Я сказал:

— Велесовичи.

Леший моргнул.

Потом засмеялся.

Тихо, сипло.

— Велесовы псы? Бородатому богу мясо отдать? Хе. Пусть Велес сам своих за хвост держит. Не держит — Леший возьмёт.

— Они враги.

— Все враги, если правильно смотреть.

— Эти — точно.

Леонтий сказал:

— Сегодня они не нападали.

— Сегодня нет.

— Ты идёшь убивать не защищаясь.

— Я иду за теми, с кем мы всё равно будем драться.

— Это не одно и то же.

— Для мёртвого, может, нет. Для живого иногда да.

Леонтий посмотрел на меня так, будто я опять сказал что-то, что потом вернётся.

Наверное, вернётся.

У меня уже очередь из таких слов.

Леший потёр руки.

— Леший сейчас не бой.

— Знаю.

— Леший сейчас пустой мешок. Ветер есть, костей мало. Если велесов пёс зубы покажет — Нечай сам.

— На тебя и не рассчитывал.

— Врёт. Все на Лешего рассчитывают. Потом говорят: дед виноват.

— Сиди здесь.

— Леший не сидит.

— Тогда прыгай здесь. Мне всё равно.

Он показал зубы.

— Живой нужен.

— Будет.

— Не проткнутый насквозь.

— Постараюсь.

— Не с разбитой башкой. Голова у живого тоже нужна. Хотя меньше, чем у этого.

— Дед.

— Что?

— Заткнись.

Он радостно закивал.

— Нечай злой. Значит, пойдёт.

Я пошёл.

Леонтий двинулся рядом.

— Я не помогу, — сказал он.

— Я ещё не просил.

— Попросишь.

Он знал меня слишком хорошо.

Это начинало раздражать.

Велесовичей я нашёл у северного торга.

Не сразу. Пришлось пройти две улицы, постоять у навеса, где ночью меняли вещи без вопросов, потом свернуть к двору с резной звериной мордой над воротами. У таких мест всегда есть запах: мёд, мокрый мех, железо, чужие деньги и желание ударить первым.

Их было трое.

Велесовичи любили ходить тройками. Один — слишком мало для гордости. Пятеро — уже отряд. Трое — ровно столько, чтобы люди уступали дорогу и не спрашивали зачем.

Первый высокий, рыжебородый, с мечом у бедра. Второй шире, ниже, с тяжёлыми плечами и руками мясника. Третий моложе, в тёмной шапке, двигался мягко, почти лениво. Плохой знак. Так двигаются не слабые, а те, кто не хочет заранее показывать, где у него сила.

Все трое были не пьяные.

Очень невежливо с их стороны.

Я держался позади.

Капюшон низко, шарф выше носа. Лицо прятать я уже умел. Скоро, наверное, смогу преподавать: “Как быть княжичем и не попасться с головой боярина, колдуном и намерением добыть человека для обряда”. Курс короткий, практический, выпускники редко доживают.

Велесовичи шли от торга к старым складам.

Смеялись тихо.

Один сказал что-то про Боряту. Второй ответил, что город ещё “не прожёван”. Третий хмыкнул.

Хорошо.

Спасибо.

Не то чтобы эта фраза делала их кормом. Но совести стало чуть удобнее стоять.

Они свернули в узкий проход между двумя заборами. Подворотня была мерзкая: снег, замёрзшая лужа, навес, старые доски у стены, тень от сарая. Идеальное место для убийства. То есть место, после которого любой нормальный человек должен сделать выводы о своей жизни и больше туда не ходить.

Я ускорился.

Первого убил сзади.

Не честно.

Зато быстро.

Левая рука на рот, нож под ребро вверх, туда, где кольчуга под кафтаном расходилась у бока. Он дёрнулся, ударил локтем назад, но я уже толкнул его вперёд на широкого.

Метка под рубахой приняла смерть.

Тихо.

Без радости.

Рыжий не стал ловить товарища. Хороший боец. Он оттолкнул падающее тело, выдернул меч и шагнул боком, закрывая проход. Молодой уже уходил вправо, вытаскивая короткий топор и нож.

Не испугались.

Не заорали.

Не спросили “кто здесь”.

Просто начали меня убивать.

Очень профессионально.

И очень неприятно.

— Кто? — коротко спросил рыжий.

— Поздно, — сказал я.

Он ударил.

Не широко. Не красиво. В руку, чтобы выбить меч. Молодой одновременно пошёл ниже, к бедру. Я отступил, отбил первый удар, но второй прошёл почти по ноге. Топор распорол ткань, холод сразу коснулся кожи.

Двое в тесной подворотне.

Один давит сверху и сбоку. Второй режет низом и держит нож для живота.

Я отступил ещё.

Сапог скользнул по замёрзшей луже.

Рыжий увидел.

Улыбнулся.

Вот тогда я понял, что сейчас будет плохо.

Он ударил не туда, куда смотрел. Меч пошёл по руке, будто снова хотел выбить, но в последний миг довернул к шее. Я поднял клинок, поймал удар, и молодой тут же вошёл под меня. Нож скользнул под рёбра.

Боль ударила белым.

Горячим.

Коротким.

Я попытался вдохнуть и не смог.

Мир качнулся.

Леонтий! — хотел крикнуть я.

Не успел.

Метка рванула.

Не далеко.

На несколько ударов сердца.

Подворотня хрустнула, как лёд под ногой.

И снова рыжий передо мной.

Снова молодой смещается вправо.

Снова лужа ждёт.

Теперь я знал.

Удар по руке — ложь.

Доворот к шее.

Молодой — под рёбра.

Лужа — предатель.

Как приятно, когда предательство можно использовать повторно.

Я не отступил на лёд.

Шагнул вперёд.

Под рыжего.

Его меч пошёл к моей шее, но я уже был ближе, чем он рассчитывал. Удар потерял силу, скользнул по плечу. Больно, но не смертельно. Я врезался в него корпусом, прижал к забору и ударил ножом ниже ремня, под кольчугу.

Рыжий выдохнул.

Молодой уже бил.

Но я знал.

Топор снизу. Нож к рёбрам.

Я бросил нож, поймал его руку с топором своим предплечьем — больно, скользко, но успел — и ударил его лбом в переносицу.

Очень плохой приём.

Больно обоим.

Зато он моргнул.

Этого хватило.

Я коленом врезал ему в живот, рукоятью меча — по виску. Он качнулся, но не упал. Крепкий. Я ударил ещё раз. И ещё.

На третьем он рухнул в снег.

Живой.

Оглушённый.

Рыжий пытался подняться, зажимая живот.

Я не дал.

Ударил мечом сверху, коротко, в шею между шапкой и воротом. Он дёрнулся и затих.

Метка взяла вторую смерть.

Тоже тихо.

Тоже тяжело.

Будто под рубаху положили тёплый камень и сказали: носи, сам хотел.

Я стоял в подворотне, дышал ртом и слушал, как где-то рядом капает кровь.

Первый лежал у входа.

Рыжий у забора.

Молодой — у моих ног.

Живой.

Нужный.

Леонтий стоял у стены.

— Ты победил, — сказал он.

— Не благодаря тебе.

— Да.

— Гордишься?

— Нет.

— Я тоже.

Он посмотрел на оглушённого.

— Ещё можно остановиться.

— И что? — спросил я. — Вернуть его друзьям? Извиниться? Сказать, что случайно подкрался с ножом?

— Можно не отдавать его.

— Тогда голова сгниёт.

— Да.

— Мать останется там.

— Возможно.

— Ты очень любишь это слово.

Леонтий закрыл глаза.

— Я люблю человека. Даже когда не хочу.

— Завидую.

— Нет.

— И правильно.

Из темноты вышел Леший.

На этот раз именно вышел.

Без прыжка, без воя. Тихо. Слишком тихо. Глаза у него блестели, нос тянул воздух. Он посмотрел на убитых, потом на оглушённого молодого.

— Этот?

— Этот.

Леший присел рядом.

Понюхал.

Молодой застонал.

Леший оскалился.

— Велесов щенок. Горький. Сильный. Годится.

— Не рассказывай.

— Нечай не спрашивает.

— Вот и молчи.

Леший схватил молодого за ворот и потащил в темноту.