Тот начал приходить в себя. Дёрнулся. Захрипел. Попытался упереться ногами в снег.

Я сделал шаг.

Леший остановился.

Не обернулся.

— Не смотреть.

— Я не—

— Не смотреть, — повторил он другим голосом.

Без кривлянья.

Я остановился.

Леший потащил велесовича дальше.

Тьма за сараем приняла их обоих.

Пару мгновений было слышно, как тело волочится по снегу.

Потом ничего.

Я остался с двумя трупами и Леонтием.

Очень достойная компания.

Надо было спрятать тела.

Леонтий не помог.

Не из вредности. Из принципа. Он стоял у забора, бледный и неподвижный, и смотрел так, что мне хотелось бросить всё, лечь рядом с рыжим и притвориться третьим трупом. Может, тогда вопросов стало бы меньше.

Я сам перетащил первого за штабель досок.

Потом рыжего.

Он оказался тяжёлым.

Мёртвые вообще всегда тяжелее, чем должны. При жизни человек носит себя сам. После смерти всё приходится тащить другим. Очень характерно.

Кровь засыпал снегом.

Следы затёр сапогом.

Получилось плохо, но до утра сойдёт. А утром, если повезёт, кто-нибудь решит, что велесовичи напились, подрались и ушли умирать в плохое место. Если не повезёт, начнут искать убийцу.

У меня вообще многое держалось на “если повезёт”.

Надёжная основа для княжеской политики.

Леший вернулся через полчаса.

Я услышал его раньше, чем увидел.

Он напевал.

Тихо, себе под нос. Не песню. Что-то вроде детского дразнения, только слова были не слова, а щелчки, шипение и короткое “хрясь-хрясь”.

Потом он вышел на свет.

И стал больше.

Не чудом. Не так, чтобы из старика вырос богатырь. Нет. Просто плечи расправились, шуба уже не висела мешком, лицо налилось, глаза стали ярче. Он будто подобрал обратно часть себя, потерянную в горнице Доброгоста. Даже шёл ровнее.

На полвершка выше, не меньше.

Очень хотелось спросить.

Я не спросил.

Договор, чтоб его.

Леший это заметил и обрадовался.

— Нечай не спрашивает, — сказал он.

— Не спрашивает.

— Умный Нечай. Тяжёлый был щенок. Добрый.

— Дед.

— Молчу.

Он провёл языком по зубам.

На бороде у него темнело пятно.

Я отвернулся.

Леонтий тихо произнёс:

— Господи, помилуй его.

Я не понял, кого “его”.

Велесовича.

Лешего.

Меня.

Всех сразу.

Скорее всего, всех. У Бога, если он слушал, работы сегодня было много.

Мы вернулись к старой бане.

Голову Доброгоста я принёс из тайника. Она стала хуже за день. Мороз держал мясо, но не достоинство. Кожа посерела, губы сжались, глаза под веками будто провалились глубже. Боярская важность ушла. Осталась вещь, с которой собирались сделать ещё одну мерзость.

Леший взял мешок, сунул внутрь нос, поморщился.

— Ещё успеем.

— Точно?

— Точно у богов. У Лешего — пока.

Он пнул дверь бани.

— Внутрь.

В бане было темно и сыро. Пол хрустел старой грязью. На полках лежала пыль. В углу висела паутина, и после вчерашнего я относился к ней с осторожным уважением. Вдруг родственник.

Леший приказал:

— Покойник у двери. Не молиться громко.

Леонтий сказал:

— Молитва не шум.

— Для головы шум. Для Лешего тоже. У попа слова колючие.

— Я буду молчать.

— Хороший покойник. Почти полезный.

Леонтий сжал губы.

Я бы на его месте тоже.

Леший вытащил из-за пазухи мешочки.

Много мешочков.

Казалось, в его рваной шубе живёт отдельная лавка мерзостей. Соль. Зола. Земля. Сухие корешки. Птичья лапка. Кусок чёрной нити. Обломок кости. Что-то завёрнутое в бересту и перевязанное волосом. Он раскладывал всё быстро, но не аккуратно. Скорее как зверь, который знает, где должна лежать каждая косточка, но презирает человеческий порядок.

На полу появился кривой круг.

Не ровный.

Живой.

Соль, зола, земля. В трёх местах он плюнул. В одном — капнул себе кровь из пальца. Потом поставил голову Доброгоста в круг лицом ко мне.

— Один вопрос, — сказал Леший.

— Знаю.

— Не “а мать там с девкой?” Не “а кто сторожит?” Не “а дорога где?” Один. Голова — не баба на рынке. Второй раз рот не откроет.

— Вопрос: где держат мою мать?

Леший прищурился.

— Мать. Не девку.

— Если вместе, скажет.

— Если не вместе?

Я молчал.

Вот это была плохая мысль.

Радмила могла быть не там.

Мать отдельно. Девочка отдельно. Кровь отдельно. Ведьмы, бояре, велесовичи — у всех свои мерзкие хозяйственные привычки.

— Можно спросить: где держат княгиню и девочку её крови? — сказал я.

Леший поморщился.

— Длинно. Голова запутается. Мёртвые любят коротко. Живые любят долго, потому живые и врут.

— Тогда: где держат мать Святослава?

— Святославово имя у головы держится. Хорошо.

Леонтий тихо сказал:

— А Радмила?

Я закрыл глаза.

Один вопрос.

Одна голова.

Одна ночь.

Одна мерзкая плата уже внесена.

Всё по одному.

— Мать, — сказал я. — Если Радмила с ней, найдём обеих. Если нет — потом.

Леонтий не ответил.

Леший довольно щёлкнул зубами.

— Княжич выбрал. Слышали?

В бане что-то скребнуло.

Я не хотел знать.

Леший достал свечу.

Серая, тонкая, пахла жиром и сладкой гнилью. Он зажёг её от уголька, который хранил в маленькой костяной коробочке. Потом капнул воском на губы Доброгоста.

Губы чуть разошлись.

Я понял, что не привыкну.

Никогда.

К ведьмам — может быть. К мёртвым телам Леонтия — почти. К тараканам — нет, но хотя бы надеюсь больше не встречать. А вот к голове, которая готовится говорить, привыкнуть нельзя. Если привыкнешь — значит, внутри что-то очень нужное уже сгнило.

Леший начал бормотать.

Не заклинание из сказки.

Не красивые слова.

Он ругался с полом, спорил с золой, подвывал соли, щёлкал языком, шептал в ухо голове, потом вдруг ударил себя ладонью по груди и закашлялся. Изо рта у него пошёл пар, хотя в бане было холодно.

— Имя, имя, имя, — шипел он. — Не в землю. Не в червя. Назад. На зубы. На язык. Князь зовёт. Лес держит. Леший пинает. Вставай, боярская гниль.

Глаза Доброгоста открылись.

Я не отступил.

Очень собой горжусь.

Хотя хотелось.

Глаза были мутные, но смотрели. Не как живые. Хуже. Живой человек смотрит из себя. Мёртвая голова смотрит из дыры, куда ты сам зачем-то заглянул.

Леший схватил голову за волосы.

— Доброгост, — прошипел он. — Один страх. Один долг. Один ответ. Где держат мать Святослава?

Голова молчала.

Леший дёрнул её за волосы.

— Где?

Губы дрогнули.

Сначала вышел только сухой хрип.

Потом слово.

— Се... вер...

Я наклонился.

Леший тут же ударил меня по колену.

Больно.

— Молчи! Второй рот не суй!

Я сжал зубы.

Голова продолжила.

— Три... часа...

Хрип.

Пауза.

Свеча затрещала.

— От... города...

Леший застыл.

Даже не дышал.

Доброгост говорил медленно, будто каждое слово протаскивали крючком из гнилой глубины.

— Усадьба... старая... сгорела... давно...

Губы треснули.

Из уголка рта потекла чёрная жидкость.

— Подвал... под... чёрной печью...

Я вцепился пальцами в край лавки.

— Девка... — вдруг прохрипела голова.

Леший рванулся, будто хотел зажать ей рот, но остановился.

Это был ещё ответ.

Не вопрос.

— Там... же...

Свеча погасла.

Не затухла.

Не догорела.

Просто щёлкнула и умерла.

Голова закрыла глаза.

Леший сразу перевернул её лицом вниз, посыпал солью, плюнул на затылок, стукнул костяшками по полу.

— Всё.

Я стоял и слышал только своё дыхание.

Три часа на север от города.

Старая сгоревшая усадьба.

Подвал под чёрной печью.

Мать там.

Радмила там же.

Живые.