Пешие пошли через поле. Конные — стороной, чтобы закрыть дорогу к лесу. Деревня дымила печами, не пожаром. Значит, мы успевали. Редкая приятная новость. Даже подозрительно.

Леший увязался за нами ещё от Мерова.

Я заметил его не сразу. Сначала ворона летела слишком низко и слишком долго. Потом у старой межи мелькнула шуба. Потом из придорожных кустов донеслось тихое:

— Леший далеко. Леший никому не мешает.

— Возвращайся, — сказал я, не поворачивая головы.

— Долг ходит. Ноги у долга кривые, но быстрые.

— Мне не нужна нянька.

— Нянька детей моет. Леший долги считает.

Косарь посмотрел на меня.

— Опять с собой?

— С погодой.

— Погода дурная.

— Другой не выдали.

В бою Леший не пригодился.

Разбойники дрались плохо, но отчаянно. Плохая драка часто опаснее хорошей. Хороший боец хотя бы понимает, что делает. Дурак с топором просто машет, и если тебе не повезло, именно этот идиот попадает туда, куда мастер не стал бы даже бить.

У одного вместо щита была дверца от сундука. Другой бросился на Рябого с топором, замахнулся так широко, что открыл весь бок. Рябой убил его почти устало. Как человек, которому надоело объяснять.

Наш десяток встал ровно.

Не красиво. Не как на учении. На учении вообще всё обман. Там никто не пытается проткнуть тебе живот. Но ровно.

Гридя не пятился. Вьюн не полез вперёд раньше времени. Малой хотел выскочить, я ударил его плечом, и он вернулся в ряд. Косарь орал мало. Не потому что стал добрее. Просто люди начали слышать раньше крика.

Я убил двоих.

Первый был совсем молодой, с ржавым ножом и глазами человека, который уже понял, что выбрал не ту сторону, но ещё надеялся, что поздно не окончательно. Поздно оказалось окончательно. Я ударил копьём под грудину. Быстро, без красоты.

Второй тянул девку из-под забора за волосы. Я не стал звать. Просто подошёл и ударил мечом по шее. Клинок пошёл плохо, застрял в кости, пришлось выдёргивать ногой.

Вот и вся героика.

После боя метка стала тяжелее так, будто я убивал не двоих.

Я стоял у плетня и смотрел, как считают тела.

Тридцать девять мёртвых.

Почти все — не от моей руки. Но что-то из их смерти легло в меру. Не целиком. Не ровно. Будто знак под кожей собирал не кровь, а причастность. Мой ряд стоял. Мои решения удержали людей. Этот бой прошёл рядом со мной. Смерть нашла дорогу к знаку и без личного приглашения.

От этого стало не легче.

Стало удобнее.

А удобство в таких вещах — хуже боли. Боль хотя бы честная. Удобство начинает шептать, что всё нормально.

Наш десяток снова вернулся без потерь.

В других потеряли троих. Раненых было больше. Косарь молчал, но люди смотрели. Опять все живы у Косаря. Опять удача. Опять рядом Нечай.

Из пленных десятерых взяли в отряд.

Не хороших людей. Хорошие либо дома сидят, либо уже в земле. Взяли годных к переделке: у кого руки знали землю, у кого оружие, у кого страх ещё не до конца выел мозги. Остальных повесили за деревней. Быстро. Без красивых слов. Красивые слова обычно начинаются там, где кто-то хочет не смотреть на верёвку.

Косарь вечером пошёл к Бересту.

Вернулся злой.

— Не дал? — спросил я.

— Чего не дал?

— Десяток.

Он посмотрел на меня так, будто выбирал, не приложить ли для порядка.

— Не строй из себя невинную девку. Знаешь, о чём говорю. Я сказал, что ты готов. Не к хорошему десятку. К зелёным. К тем, кого надо бить, учить и держать за шкирку. Берест сказал — рано.

— Он прав.

— Отчасти.

Для Косаря это почти признание. У него “отчасти” значило примерно “не заставляй меня соглашаться полностью, а то укушу”.

— Ты людей тянешь, — сказал он. — Даже когда не хочешь. Особенно когда не хочешь. В моём десятке это уже мешает.

— Десятник ты.

— Пока они помнят.

Он ушёл, не дав мне ответить.

Вторая вылазка случилась через полторы недели.

На этот раз среди врагов были морановичи.

Не княжичи. Не волхвы. Не те, от кого темнеет снег и мёртвые идут на живых. Просто часть шайки носила их знаки, говорила их словами и убивала с их привычной деловитостью. К ним прибились местные падальщики. Этим вообще всё равно, под чьим именем резать. Лишь бы потом сапоги снять.

Леший снова шёл за нами.

То ворона, то собака, то старый пень там, где его утром не было. Иногда я чувствовал взгляд между лопаток и начинал злиться. Вообще приятно, когда за тобой присматривают. Особенно если присматривает лесной псих с ножом, могильной землёй и привычкой собирать головы.

— Ты так каждый раз будешь? — спросил я у кустов на привале.

Из кустов ответили:

— Пока долг не закроется.

— Сегодня закрой.

— Сегодня Нечай не падает, не тонет, не горит. Скучный Нечай. Леший скучает.

— Могу попросить Косаря тебя прибить.

— Косарь леса не видит. Только палку.

Вьюн услышал последние слова и осторожно отодвинулся от кустов.

— Я ничего не слышал.

— Умнеешь.

— От страха многие умнеют. Ненадолго.

Шайку мы догнали у оврага.

Бой был тяжелее первого. Эти умели ставить заслон, отходить, бросать дротики в тех, кто слишком рано вырывался. Один из наших конных получил копьё в живот. В другом десятке убили молодого, который ещё вчера хвастался, что первая кровь делает из человека волка.

Волком он не стал.

Просто упал лицом в землю и захлебнулся.

Наш ряд качнулся, но не сломался.

Я чувствовал метку всё время.

Она пульсировала, как больной зуб. Когда рядом падал враг, становилось легче. Когда кричал свой — боль в груди становилась острее. Я уже не знал, сколько могу вернуть, если придётся. На удар сердца. На шаг. На один вдох.

Не знал — и это бесило.

После боя Леший вынырнул из-за мёртвой ольхи. На рукаве у него была свежая кровь. Не его. В руке он держал чужое ухо, посмотрел на него, будто сам удивился, и бросил в снег.

— Леший мог помочь.

— Почему не помог?

— Нечай не умирал.

— Отряд умирал.

— Отряд лешему не должен.

— А я должен смотреть, как ты ждёшь, пока меня кто-нибудь прижмёт?

— Да.

Он сказал это так спокойно, что ответить красиво не получилось. Некрасиво тоже.

Ни волхвов, ни крови Мораны опять не оказалось. Только люди. Плохие, голодные, злые, чужие, местные, пришлые. После смерти все пахли одинаково.

Метка требовала ещё.

Не словами. Телом.

Как жажда.

Третья вылазка пришла через четыре дня.

Весть принесли из деревни за каменным проходом. Там снова грабили. По словам беглецов — мелкая шайка. Пятнадцать, может двадцать человек. Ну да. Война вообще любит начинаться с “там всего ничего”.

Берест вывел шесть десятков.

Быстро ударить, забрать живых, главных повесить, остальных — по обстоятельствам. “По обстоятельствам” обычно значило: если руки полезные — в отряд, если лицо плохое — на верёвку, если очень повезёт — получишь и то и другое, но в обратном порядке.

Леший появился уже у городских ворот.

На этот раз не прятался. Шёл в стороне, по канаве, сутулый, в чужой шубе, с палкой через плечо. Стражники на него даже не посмотрели. В Мерове таких хватало: грязных, полубезумных, никому не нужных. Удобный облик. Люди вообще редко смотрят на тех, кого заранее решили не считать людьми.

— Вернись, — сказал я.

— Нет.

— Ты мешаешь.

— Леший рядом идёт, не в сапогах у тебя.

— Если Берест заметит...

— Берест видит людей. Леший не человек.

— Это точно.

Он оскалился.

— Нечай злой. Хорошо. Злой не спит. Злого труднее съесть.

Дорога к деревне шла между низких скал.

Не горы. Просто старый каменный разлом, где тропа протискивалась между серыми стенами. Слева скат, справа осыпь, впереди поворот. Снег лежал пятнами. Ветер вылизал камни до чёрной сырости. Место неприятное.

Но неприятных мест на дорогах много. Если у каждого становиться, крестьяне сами успеют умереть от старости, пока дружина думает.