— Щит не перед рожей держи. Рожа твоя от этого красивее не станет. Щит держи рядом с соседом. Видишь дыру?

Он смотрел, моргал, потом понимал.

— Через неё мне ножом?

— Если повезёт — ножом. Если не повезёт — копьём. Копьё длиннее, радости меньше.

Гридя закрывал щель так старательно, будто за ней уже стояла та самая рабочая кобыла и ждала, выживет хозяин или нет.

Кобыла у него постепенно превратилась не в животное, а в религию. У нормальных людей боги, капища, обеты. У Гриди — кобыла. Старая, рабочая, не брыкливая, чтобы пахать. Слушал он про неё чаще, чем про Мокошь, Велеса и прочих ответственных за сельское хозяйство лиц.

И, если честно, кобыла звучала надёжнее.

Вьюна я гонял на нож.

Он сперва пытался шутить, потом понял, что дело не в развлечении. После той ночи в проходе до него дошло: ловкость нужна не только для чужих кошелей. Иногда между твоим горлом и чужой рукой стоит ровно одно правильное движение. И если его не выучить, потом уже некому будет рассказывать, что ты честный вор и вообще случайно мимо проходил.

— Ещё раз, — говорил я.

— Да понял я.

— Ты понял. Рука нет.

— У моей руки богатый внутренний мир.

— Вот и выбей из неё дурь.

Он ругался, но делал. Шаг в сторону. Удар снизу по кисти. Плечо наружу. Не хватать лезвие, потому что пальцы потом обратно не пришивают. Да и некому, если честно. Местные лекари и зуб-то выдирали с таким видом, будто спорят с судьбой, а уж пальцы...

Сначала выходило криво. Потом лучше. Когда Вьюн впервые выбил нож у Борза так, что тот улетел в снег, он посмотрел на меня с гордостью, которую тут же попытался спрятать.

Не вышло.

— Ну? — спросил он. — Теперь я страшный человек?

— Пока неприятный.

— Для начала сойдёт.

С мечом всё было наоборот. Там неприятным человеком был Рябой.

— Ты опять держишь его как длинный нож, — сказал он, выбив у меня клинок в третий раз подряд.

Меч звякнул о мерзлую землю. Меч, надо сказать, вообще часто лежал на земле во время наших занятий. Если бы железо умело обижаться, оно бы давно запросилось к другому хозяину.

— А он не длинный нож?

— Для тебя пока палка с железным краем. И то палка на тебя жалуется. Ноги раньше руки. Плечо не вперёд бросай, а вместе с телом. Ещё.

Рябой показывал без лишней красоты. Шаг. Поворот бедра. Клинок идёт не сам, его ведёт весь человек. В те минуты, когда тело Святослава вспоминало быстрее моей головы, получалось почти прилично. Стоило мне начать думать — всё разваливалось.

Рябой это заметил.

— Голова у тебя умная, — сказал он. — Вот ею и мешаешь.

Хороший совет. Очень полезный. Жаль, нельзя было снять голову и положить рядом, пока руки учатся.

С луком было ещё хуже.

Стрела летела куда угодно, только не в цель. Если цель стояла достаточно близко и не проявляла инициативы, шанс всё равно оставался небольшой. Вьюн после третьего моего промаха не выдержал:

— Нечай, тебе бы лук побольше. Не попадёшь стрелой — самим луком добьёшь. Так надёжнее.

Я посмотрел на него.

Он вздрогнул. Едва заметно. Другой бы не увидел. Я увидел.

Плохо.

Не хотел я, чтобы он до конца жизни дёргался от моего взгляда. Мне нужен был вор, боец, наглая морда и человек, который может пролезть туда, куда меня не пустят. Запуганный свидетель мне был нужен меньше. С запуганными вообще беда: сначала они молчат, потом пьют, потом рассказывают всё первому, кто дал им почувствовать себя живыми.

— Дай свой, — сказал я.

Вьюн осторожно протянул лук.

Я вложил стрелу, натянул, прицелился и промазал ещё хуже.

Рябой хмыкнул.

Вьюн зажал рот ладонью. Не помогло. Фыркнул.

— Живой, — сказал я.

Он понял не сразу. Потом понял. Улыбнулся уже без прежней белизны в глазах.

— Это ты сейчас великодушный?

— Это я плохо стреляю. Не путай.

Кроме строя, я добавил то, что Косарь сначала назвал городской дурью.

Люди бегали до оврага и обратно. Висели на балке, пока пальцы не разжимались сами. Поднимались из грязи со щитом и копьём, не бросая ни того ни другого. Держали древко на вытянутых руках. Таскали брёвна. Боролись парами. Учились падать так, чтобы не выбить дух и не оставить шею под чужим сапогом.

Пользы — много. Радости — никакой. Именно поэтому работало.

Через три дня Косарь сам поставил Сивака следить, чтобы никто не срезал круг у оврага.

Через пять дней пришёл Берест.

Постоял у ворот, посмотрел, как Малой блюёт после бега, как Гридя опять встаёт из грязи со щитом, как Вьюн висит на балке и матерится уже одними глазами. Ничего не сказал. Ушёл.

На следующий день так начали гонять ещё два десятка.

Вьюн сообщил, что теперь нас полюбят.

— Особенно те, кто раньше спокойно жирел, — сказал он, лежа лицом в мокрой земле после бега. — Любовь будет крепкая. Ножами в спину.

Гридя, тяжело дыша, ответил:

— Зато живее будем.

Вьюн повернул к нему голову.

— Это ты сам придумал или кобыла подсказала?

— Кобыла умная будет.

Вот тут спорить было нечем.

Про коней я думал всё чаще.

В этом мире конь был не роскошью, а способом не сдохнуть. Как меч. Как щит. Как здоровая спина. Пеший человек всегда опаздывает. К бою. К бегству. К добыче. К своим, которых надо вытащить, пока их не разобрали на части.

По вечерам я ходил к конюшне.

Конюх Митяй дал мне старого серого мерина и сразу предупредил:

— Этот не сбросит. Ленивый.

Мерин посмотрел на меня одним глазом и вздохнул так, будто ему опять выдали ученика по разнарядке. Не самого умного. Но, может, не смертельного.

Я сел плохо. Слишком тяжело, повод взял слишком крепко.

Митяй сплюнул щепку.

— Рот ему не выдёргивай. Повод не верёвка у колодца.

Меня будто по затылку ударили.

Когда-то мальчишка Нечай говорил почти то же.

Не рви рот, дядь.

Я ослабил пальцы.

На второй день пришёл Гридя. Сказал, что просто посмотреть. Естественно. Все так говорят, когда хотят залезть в беду и заранее стесняются.

Через полчаса он уже сидел на маленьком лохматом коньке, который пытался укусить его за сапог и делал вид, что умирает от тяжёлой судьбы.

— Я думал, лошади проще, — сказал Гридя.

Митяй хмыкнул.

— Это ты с коровой спутал.

На третий день пришёл Вьюн.

— Я только посмотреть.

— Садись.

— Я человек ножной. У меня ноги для бега, руки для честного ремесла, голова для красоты.

Митяй дал ему гнедую кобылу.

Вьюн посмотрел на неё. Она посмотрела на Вьюна. Оба друг другу не поверили.

— Договоримся, — сказал он. — Ты меня не роняешь, я тебя не обзываю.

Кобыла наступила ему на ногу.

Вьюн зашипел, но не закричал.

— Хорошо. Начали честно.

Дальше он держался лучше, чем я ожидал. Не умел — врал телом. Делал вид, что спокоен, пока кобыла сама не начинала сомневаться.

Рябой пару раз приходил смотреть.

— Если вас троих посадить на коней в бой, враг умрёт от жалости.

— Зато без потерь, — сказал Вьюн.

Гридя гладил своего злого конька по шее и выглядел почти счастливым.

— Кобыла всё равно лучше будет, — сказал он.

И сказал так, что я промолчал.

Не надо смеяться над человеком, у которого вся будущая жизнь помещается в одну старую рабочую кобылу. Особенно если ты уже видел, как легко такую жизнь протыкает стрела.

Первую вылазку дали на рассвете.

Плохие новости вообще любят приходить до завтрака. Видимо, чтобы человек не успел наесться и потом не перевёл добро на землю.

За рекой грабили деревню.

Не морановичи. Обычная человеческая падаль. Та самая, которая появляется в любой войне быстрее вшей: вчера пахал, сегодня режет соседа, завтра рассказывает, что жизнь заставила. Несколько разбойников, беглые холопы, мужики из разорённых деревень, один бывший ратник с кривым шрамом через нос. В общем, полный набор для маленького местного ада.

Берест вывел пять десятков.