Леший свернул в узкий закуток за сломанной телегой.

Там уже всё было готово.

На снегу углём и чем-то бурым были нарисованы кривые круги, линии, похожие на корни, и мелкие резы, от которых неприятно было отводить взгляд. В щели между брёвнами торчали маленькие свечи из грязного воска. Пламя дрожало синевато, хотя ветра почти не было. На земле лежала тёмная земля, не здешняя, не с улицы. Могильная. Я понял по запаху: сырость, старая глина, гниль, холод.

На обломке доски лежал нож.

Короткий, с тёмной рукоятью.

Рядом дёргалась связанная крыса.

— Это что? — спросил я.

— Рот открывать.

— Крысе?

— Волхву. Не тупи, княжич. Живое зовёт мёртвое. Кровь зовёт язык. Нож режет дорогу.

— Обычный нож?

Леший сразу стал серьёзным.

— Нет. Этим невинного убили.

Леонтий, стоявший за моей спиной, тихо сказал:

— Всеволод, не надо.

Я посмотрел на Лешего.

— Откуда нож?

— Нашёл.

— Где?

— Там, где плохие люди бросают то, чем сделали плохое. Леший не убивал.

— А взял.

— Нож уже знает безвинную кровь. Для такого дела это лучше нового железа.

Леонтий произнёс:

— Мерзость.

— Да, — сказал я. — Быстрее.

Я развязал мешок.

Голова выкатилась на грязную ткань.

Даже после ледника она не стала вещью. Кожа серо-жёлтая, борода слиплась, рот полуоткрыт. Там, где были глаза, темнели провалы, забитые льдом и чёрной коркой. На лбу, под грязью и кровью, виднелись резы меры. Старые линии и новые порезы поверх них. Кто-то не просто выколол ему глаза. Кто-то старательно испортил знак.

Метка под моей рубахой отозвалась болью.

Леший сел перед головой и начал шептать.

Сначала я не разбирал слов. Потом понял, что слов почти нет. Были обрывки: земля, язык, долг, кровь, тропа, назад. Он не молился. Не просил. Он торговался с тем, что ещё оставалось в мёртвом мясе.

Крыса забилась сильнее.

Леший схватил её за загривок. На миг старик перестал быть стариком. Рука у него стала точной, глаза сухими.

— Не смотри, если жалко, — сказал он.

— Не жалко.

— Врёшь, но не мешаешь.

Он полоснул ножом.

Крыса дёрнулась. Кровь пошла тёмной струйкой, горячей на морозе. Леший поднёс её к голове и окропил провалы глаз, лоб, губы, обрубленную шею. Потом прижал крысу к земле и держал, пока она не перестала шевелиться.

Свечи затрещали.

Голова шевельнула губами.

Я не сразу поверил. Нижняя челюсть дрогнула, потом ещё раз. В горле, которого почти не было, мокро щёлкнуло. Изо рта пошёл пар, но не тёплый. Холодный.

Леший поднял руку.

— Спрашивай. Коротко. Без хитрости. Что спросишь — то и получишь. Если получишь.

Я наклонился.

Запах ударил в лицо так, что глаза заслезились.

— Куда делись с капищ все волхвы Числобога?

Голова открыла рот шире.

Метка под рубахой сжалась так резко, что я едва не согнулся. Будто кто-то изнутри взял её двумя пальцами и повернул.

Губы мёртвого волхва начали складываться в слово.

— Ме...

Голова лопнула.

Не громом. Мокрым треском.

Лоб разошёлся, затылок брызнул костью в стену, серое мясо ударило мне в лицо, грудь, руки. Что-то горячее попало на губы. Я отшатнулся, сплюнул, врезался плечом в телегу и только тогда понял, что свечи погасли.

В закутке стало темно.

Слышно было, как где-то за стеной опять кашляет женщина.

Леший сидел на снегу и смотрел на остатки головы.

— Не должно, — сказал он.

Я вытер лицо рукавом. Только размазал.

— Что не должно?

— Всё верно было. Кровь взял. Рот открылся. Язык пошёл. Дорога была.

— У тебя “дорога” только что взорвалась мне в лицо.

— Не должно.

Я шагнул к нему.

— На волхвах Числобога ты это делал?

Он замолчал.

— Леший.

— Не было у меня волхва Числобога.

— Замечательно.

Я сплюнул ещё раз. Во рту остался вкус железа, тухлой крови и крысы.

— Ты угробил голову, которую надо вернуть. Облил меня мозгами. Чуть не поднял всю улицу. И всё потому, что “работало всегда”.

Леший вдруг осел на колени.

Без прыжков. Без кривляния. Просто стал маленьким стариком в грязной шубе.

— Другая нужна. Леший найдёт. Достанет. С глазами лучше. С языком. Свежую. Я исправлю.

Я схватил его за ворот и подтянул ближе.

— Никаких других голов. Никаких свежих волхвов. Никаких “леший достанет”. Ты сам ничего не делаешь. Вообще. Понял?

Один его глаз косил в сторону, второй смотрел на меня снизу мокро и зло.

— Должен.

— Мне должен — значит, слушаешь.

Он дёрнул губой.

— Леший слушает.

— Плохо.

— Лучше будет.

— Не верю.

— Правильно, — прошептал он.

От головы осталось мало.

Леший собирал куски быстро, без брезгливости. Челюсть, часть лба, клочья кожи с бородой, кости, ошмётки. Потом зачерпнул грязный снег и тоже сунул в мешок.

— Для веса, — сказал он.

— Для какого веса?

— Вор назад положит. Ночью разворачивать не станут. Утром скажут: крысы.

— Крысы голову взорвали?

Леший пожал плечами.

— В Мерове большие крысы.

Я хотел ударить его. Не потому что это помогло бы. Просто рука просила.

Не ударил.

Когда я вернулся в пивную, Вьюн сидел над большой кружкой и не пил.

Увидел меня и замер.

Сначала открыл рот. Потом закрыл. Потом посмотрел на мой рукав, на грудь, на лицо.

— Ты... — начал он.

— Упал.

— Куда?

— В помои.

— Помои с костями?

— В Мерове всё с костями.

Он медленно опустил взгляд на мешок.

— Она...

— Тяжёлая. Как была.

— Нечай, зачем тебе была голова?

Я сел напротив. С рукава на стол упала тёмная капля. Вьюн посмотрел на неё и стал трезвее ещё на половину.

— Какая голова? — спросил я.

Он не сразу понял.

Потом понял.

Лицо у него стало осторожным.

— Та, которую я не крал?

— Вот именно.

— И которую не надо вернуть?

— Надо. Потому что ты хороший вор и ничего сегодня не крал.

Он выдохнул через нос.

— Грязно работаешь.

— Сегодня да.

— Я про другое.

— Я тоже.

Он взял мешок и поднялся.

— Если меня поймают, я скажу, что это твоя голова.

— Тогда тебя точно повесят. Моя на месте.

— Жаль.

Он ушёл.

Вернулся быстрее, чем в первый раз. Без мешка. Бледный, злой, но целый. Сел, положил руки на стол и только тогда позволил пальцам дрожать.

— Всё.

— Видел кто?

— Я теперь сам себя не видел. Как меня кто-то увидит?

— Хорошо.

— Нет, Нечай. Это не хорошо. Я крал сапоги, кошели, пояса, кур, один раз икону у пьяного купца, но голова, которая сперва не смотрит, потом не говорит, потом оказывается не головой, — это выше моего ремесла.

— Ты ничего не знаешь о голове.

Он поднял руки.

— Родился утром. Пил воду. Сидел в пивной. Никаких голов. Ты упал в помои. Я свидетель.

— Умнеешь.

— От страха многие умнеют. Ненадолго.

Мы вышли из пивной ближе к утру.

Меров в это время не спал. Он просто звучал иначе. Днём — крик, торг, колёса, ругань. Ночью — кашель за стенами, скрип дверей, тихая брань, собаки, шаги тех, кто не хочет встречать стражу. Из канав тянуло тухлой водой. От кожевенных рядов — мокрой шкурой. От меня — ледником, помоями, кровью и мёртвым волхвом.

Вьюн шёл рядом и молчал.

Это было так непривычно, что я несколько раз проверил, не отстал ли он.

— Живой? — спросил я.

— Думаю.

— Опасное занятие.

— Теперь знаю.

До казармы оставалось пройти две улицы и двор за старой кузней. Мы свернули в короткий проход. Там было темнее. И грязнее. Зато меньше шансов встретить Косаря у ворот и объяснять, почему я выгляжу так, будто меня пережевали и выплюнули.

Из-за навеса вышли пятеро.

Не стража.

Стража выходит иначе: сначала голос, потом древко в грудь. Эти молчали. Двое спереди, трое по бокам. Ножи в руках. Одежда городская, небогатая, но не рваньё. Люди, которые знают, где ждать пьяных наёмников с премией.