Мы ели кобылу утром и вечером.

Каждый кусок застревал в горле.

Леший ел жадно, но не как голодный человек. Скорее как зверь, который не уверен, будет ли завтра ещё мясо. Он обгладывал кости, сосал пальцы, потом шептал что-то в огонь.

Леонтий не ел. Смотрел.

На второй день он сказал:

— Ты мог хотя бы не есть.

Я положил ложку.

— И что бы это изменило?

— Иногда отказ важен сам по себе.

— Для кого? Для кобылы? Для Радима? Для Твердяты?

Леший поднял голову:

— Радим. Твердята. Имена тащишь. Тяжёлые. Брось — легче будет.

— Молчи.

— Не будет молчать, — сказал Леонтий. — Потому что ты сам не хочешь.

Леший ткнул в меня косточкой.

— Маловер.

Леонтий тихо добавил:

— В этом он прав.

Я посмотрел на них обоих.

— Один из вас мёртвый, другой псих. Не лучшие судьи.

Леший обиделся:

— Леший не псих.

— Конечно.

— Леший настоящий.

— Настоящий.

Он сразу оживился.

— Слышал, покойник? Княжич верит.

Леонтий:

— Он говорит так, чтобы ты отстал.

— Главное — говорит.

— Вера не в словах.

— У попов всё не в словах, пока им слов не дадут.

Леонтий поднялся.

— Ты играешь с тем, что тебя сожрёт.

Леший перестал жевать.

— А ты молился тому, кто тебя не спас.

В избе стало тихо.

Я ожидал, что Леонтий ответит. Он не ответил.

Леший наклонился вперёд.

— Не нравится? А лешему не нравится мёртвый поп, который живого князя за рукав держит. Покойнику место где? В земле. У Бога. В дыму. Где хочешь. Но не рядом с тем, кто ещё мясо жуёт.

Леонтий сказал:

— Я рядом, потому что он ещё может не стать зверем.

Леший захихикал.

— Уже стал. Только зубы прячет.

— Нет.

— Да.

— Нет.

Я ударил ложкой по миске.

— Хватит.

Они оба посмотрели на меня.

— Мне до Горыни дойти надо. Не до вашего суда.

Леонтий сказал:

— Как раз до суда ты идёшь всю дорогу.

— Леонтий.

— Нет. Послушай. Ты не веришь в ад, я помню. Не веришь в Бога. Не веришь в леших. Не веришь даже в тех богов, которых видел. Но простой путь вниз существует и без веры. Сегодня ты говоришь: “Я не убил крестьян”. Завтра скажешь: “Я убил, чтобы они не донесли”. Потом: “Я сжёг деревню, чтобы другие боялись”. Каждый раз причина будет настоящей. Каждый раз нужной. Каждый раз разумной.

Леший довольно закивал.

— Покойник умный. Скучный, но умный.

— Я знаю, — сказал я.

— Нет, — ответил Леонтий. — Ты считаешь, что знаешь. Это другое.

Я отвернулся к печи.

В её красном свете клыки у меня на груди казались тяжёлыми, хотя лежали под одеждой.

Ночами я спал много, но плохо.

Сначала проваливался от отвара и усталости. Потом просыпался от ветра. Потом снова засыпал.

Во сне Ждан говорил слишком громко, что Сварог успеет.

Буряй стоял у дверей заставы, весь в крови, и кричал Нечаю:

“Беги!”

Нечай висел босой. Ноги дёргались, потому что он был слишком лёгким.

Потом снег менялся. На нём стоял Радим и держал повод. За ним — пустой хлев. Твердята считал монеты на ладони и каждый раз сбивался, потому что монет было меньше, чем нужно.

Я хотел сказать, что верну две кобылы.

Голос не выходил.

Потом Леший ходил вокруг меня и заметал следы веткой. За ним шли вороны. Не две. Много. Но молча.

Проснулся я оттого, что Леший сидел рядом и смотрел.

— Кричал? — спросил я.

— Нет.

— Тогда чего смотришь?

— Молчал так, что мыши ушли.

Я сел. Голова была яснее. Тело болело меньше.

— Долго ещё метель?

— Пока лес не надышится.

— Нормально сказать можешь?

— Утром стихнет.

— Откуда знаешь?

Леший пожал плечами.

— Снег устал.

Утром действительно стало тише.

Не сразу. Сначала ветер просто перестал бить в стены. Потом в трубе пропало вытьё. Потом за дверью стало слышно, как осыпается снег с крыши.

Выход завалило по пояс. Мы откапывались долго: я — сулицей и доской, Леший — плоской лопаткой, которая больше походила на детскую игрушку. Он работал быстро, фыркал, подвывал, ругался с сугробом.

Снаружи лес изменился.

Старые следы исчезли. Снег лежал ровно, тяжело, местами почти до бедра. Одну ель сломало пополам. Другая легла через узкую прогалину, где я два дня назад вёл кобылу. Дорога где-то за деревьями стала тише. Даже если разъезды ещё ходили, им теперь тоже приходилось начинать заново.

Леший вынес из избы мой лук.

И две стрелы.

Я не сразу понял, что это стрелы. Древки были ровные, тёмные, будто их долго гладили рукой. На концах — чёрные вороновые перья. Наконечников не было. Там, где должно быть железо, дерево было гладко обточено, но оставлено пустое место для крепления.

— Это что?

— Стрелы.

— Без наконечников?

— Пока без.

— И что мне с ними делать?

— Донесёшь.

— А железо?

— Потом поставишь. Не первое попавшееся. Эти стрелы плохое железо не возьмут.

— Кто поставит?

— Тот, кто умеет. Или тот, к кому тебя ведут.

Я взял одну стрелу.

Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Почти невесомой.

— И что в них особенного?

— Пока крови не попробуют, домой тянутся.

— Куда домой?

Леший ткнул пальцем в мой пустой колчан.

— Мимо пустишь — там ищи. Попадёшь — простись.

Я посмотрел на стрелы.

— Я из лука не попадаю.

Дед радостно хлопнул ладонями.

— Вот и хорошо! Эти тебя полюбят.

— Смешно.

— Птицам смешно было, когда ты стрелы по лесу сеял.

Я убрал стрелы в пустой колчан. Они легли туда сами, тихо, будто давно знали место.

Леший дал мне дорогу.

Не карту. Карты здесь никто не рисовал. Он говорил приметами и заставлял повторять.

— От избы прямо не пойдёшь. Прямо люди ходят, потому и мрут. Пойдёшь за сломанной елью. Там звериная тропа. Не широкая. Человеку тесно — значит, верная. Дойдёшь до берёзы с двумя головами. От неё вниз. Услышишь ручей — не переходи сразу. Пойдёшь вдоль, пока не увидишь красный камень. Там перейдёшь. После камня на холм не лезь, хоть легче покажется. Низом иди. К вечеру будет сосна, молнией битая. Чёрная. От неё смотри серые лоскуты на ветках.

— Серые?

— Люди Горыни ленивые. Думают, если тряпку повесили, уже спрятались.

— Повтори, — сказал я сам.

Леший оскалился.

Я повторил.

Он ударил меня палкой по сапогу.

— Не “к ручью”, а “услышишь ручей”. Видеть его рано нельзя. Глаза врут. Уши реже.

Я повторил правильно.

— Дойдёшь, — сказал он. — Если опять не решишь, что умнее леса.

Я достал кошель.

Леший отскочил почти до стены.

— Убери!

— Ты помог.

— Уже взял.

— Еду?

— Лес.

Я убрал серебро.

— Если стану князем.

— Когда.

Он смотрел на меня внимательно, без кривляния.

— И крестьянину кобылу верни.

Я почувствовал, как сжалась челюсть.

— Ты её зарезал.

— Значит, две верни.

Я молчал.

Леший закивал, будто сам себе ответил:

— Князь богатый будет. Две кобылы найдёт.

— Найду.

— Слышали? — спросил он у леса.

Я не стал поправлять.

От кобылы мне остался мешок мяса. Ещё сухая одежда, велесовское железо, меч, лук, две странные стрелы, четыре клыка под одеждой и дорога к Горыне.

Идти пришлось пешком.

Леший стоял у двери и махал палкой.

— Не забудь! Лес мой! Леший княжеский!

Я пошёл по тропе за сломанной елью.

Леонтий шёл рядом.

— Ты ведь не собираешься просто подарить ему лес?

— Сначала надо стать тем, кто может дарить леса.

— А потом?

— Потом посмотрю, насколько он опасен.

— Он уже опасен.

— Поэтому и посмотрю.

Снег после метели был тяжёлым. Тропа сначала казалась звериной: узкая, низкая, ветки били в плечи. Но через полсотни шагов я заметил на коре старую зарубку. Потом ещё одну. Леший не соврал. Или соврал так, что пока было похоже на правду.