— Леший.

— Имя.

— Леший!

— Человеческое имя.

Дед зашипел.

— Человеческие имена людей держат. За имя зовут. За имя ищут. За имя хоронят. Леший имя скинул. Как кожу. Как старую рубаху. Как вошь с бороды.

— Хорошо. Леший.

Он сразу успокоился.

— Умный княжич. Жить будет. Может быть.

— Я не княжич.

Дед хихикнул:

— И леший не леший. Все сегодня скромные.

Я хотел выйти за кобылой и уйти сразу, пока разъезд далеко. Но когда шагнул к двери, пол под ногами качнулся. Я ухватился за косяк.

Бок ударил болью. Бедро ослабло. В глазах стало темно.

Дед оказался рядом быстро, почти без звука.

— Не дойдёшь.

— Дойду.

— До первой канавы.

— Мне надо к Горыне.

— Горыня далеко. Два дня, если ноги не потеряешь. Три, если по-человечески пойдёшь. Никогда, если сейчас упадёшь.

Я оттолкнулся от косяка и выпрямился.

— Не твоё дело.

Дед ткнул пальцем в пол.

— Вошёл в дом лешего — моё.

Леонтий тихо сказал:

— Тебе нужна помощь.

— Он зарежет меня во сне.

Дед радостно закивал:

— Могу! Но не буду. Князь лес обещал.

— Я не князь.

— Пока.

Он подтащил к печи старую шкуру.

— Садись. Леший лечить будет.

— Не надо.

— Надо.

Я хотел возразить, но сил на спор уже почти не осталось. Я сел. Не потому что поверил. Потому что иначе упал бы.

Леший сорвал с меня старую повязку так резко, что я выдохнул сквозь зубы. Он сунул нос почти к ране, понюхал, плюнул в сторону.

— Глупая кровь. Не знает, где сидеть.

— Спасибо за объяснение.

— Не тебе говорю. Крови.

Он достал из-под стола пучок тёмно-зелёных трав, размял их грязными пальцами, плюнул на них, потом приложил к ране.

Боль была такая, будто мне под кожу сунули горячий уголь.

Я вцепился в край лавки.

— Дыши, — сказал Леший.

— Сам знаю.

— Не знаешь. Люди всё время дышат неправильно. Поэтому и мрут.

Он перевязал бок полосой чистой, неожиданно чистой ткани. Потом занялся бедром. Там было проще, но трава жгла не меньше.

Потом он налил в деревянную чашку тёмный отвар.

— Пей.

— Что это?

— То, что пьётся.

— Состав.

— Корень, кора, гриб, болотная слюна, сонная трава, немножко смерти.

Я посмотрел на Леонтия.

Тот сказал:

— Я не знаю, что это.

— Очень полезно.

— Это ты мне?

— Себе, — ответил Леонтий.

Я выпил.

Отвар был горький до тошноты. Язык онемел почти сразу. В животе стало тепло, потом жарко. Стены избы поплыли. Леший стоял передо мной и распадался на два силуэта. Один прыгал и кривлялся. Второй смотрел спокойно и устало.

— Не орёшь, — сказал он.

— Устал.

— Усталость тоже мясо. Её можно резать.

После этого я провалился.

Не в сон. В яму без дна.

Иногда я всплывал.

Слышал ветер.

Слышал, как Леший бормочет над ухом.

Слышал Леонтия:

— Не трогай знак.

И Лешия:

— Знак сам трогает.

Один раз я открыл глаза и увидел, что Леший роется у меня за пазухой. Я попытался схватить его за руку, но пальцы не слушались.

— Не ворую, — сказал он. — Леший своё берёт, чужое нюхает.

Он вытащил два чёрных пера.

Вороновых.

Я не сразу понял, откуда они. Может, зацепились за одежду, когда я прятал головы под корнями. Может, я сам сунул их за пазуху и забыл. После той ночи многое осталось в памяти кусками.

Леший держал перья осторожно. Без гримасы, без подвывания.

— Откуда?

— Не знаю.

— Врёшь?

— Не знаю.

Он кивнул.

— Бывает. Человек несёт, а кто дал — не помнит.

Я снова провалился.

В следующий раз проснулся от звука, которого не должно было быть.

Снаружи билась кобыла.

Короткий удар копыта о дерево. Потом хрип. Потом рваное фырканье.

Я попытался подняться.

Тело было ватным. Руки не держали. Я соскользнул со шкуры на пол.

— Что ты делаешь? — выдавил я.

Дверь была приоткрыта. На пороге стоял Леший, чёрный на фоне снега. В руке у него был нож.

— Лечу.

— Кобылу не трогай.

Он повернул голову.

— Поздно.

Я пополз к двери.

Не смог.

Леонтий стоял рядом. Даже в полутьме он казался бледнее обычного.

— Останови его, — сказал я.

— Я не могу.

Снаружи кобыла хрипела. Потом раздался резкий влажный звук.

И всё стихло.

Я лежал на земляном полу и дышал так, будто меня снова держали под водой.

Леший вернулся не сразу. Когда вошёл, руки у него были по локоть тёмные. На бороде тоже было пятно.

— У неё сила тёплая была, — сказал он. — Тебе нужнее.

Я пытался подняться. Не вышло.

— Я обещал вернуть её.

— Вернёшь мясом.

— Я тебя убью.

Леший заулыбался, подпрыгнул, завыл:

— Потом! Потом убьёшь! Сначала жить будешь.

Я хотел ответить, но язык не повернулся.

Потом снова темнота.

Когда я проснулся, в избе пахло мясом.

Не сырой кровью, а варёным мясом. Печка топилась. В котелке что-то кипело. С потолочной жерди свисали длинные тёмные полосы. На полу у стены лежала шкура кобылы, свёрнутая небрежно.

Я сел.

И понял, что могу.

Бок болел, но уже иначе. Не рвал. Не горел. Повязка была сухая. Бедро тянуло, но нога слушалась. Голова оставалась тяжёлой, однако чёрная усталость, которая жила в костях после заставы, отступила.

Я провёл рукой по лицу.

— Сколько?

Леонтий сидел у стены.

— Почти сутки.

Леший у печи помешивал котелок.

— Леший хороший. Княжич живой. Кобылка полезная.

Я встал.

Ноги дрожали, но держали.

— Это была не твоя кобыла.

— И не твоя.

Я подошёл к нему.

Леший не отступил.

— Я украл её не для котла.

— Краденое долго не ходит. Лес знает.

Я ударил бы его.

Теперь уже мог.

Рука даже пошла вперёд.

Но я остановился.

Не потому что простил. Не потому что понял. Просто он был старик. Безумный старик, который спас мне жизнь чужой лошадью, а я сам эту лошадь украл у людей, которым она была нужнее, чем ему и мне вместе.

Леший посмотрел на мою руку.

— Не ударил.

— Не радуйся.

— А я и не радуюсь. Бить надо вовремя. Ты время пропустил.

Он сунул мне деревянную миску.

— Ешь.

Я посмотрел на мясо.

Перед глазами встал Радим у крыльца.

“Я её доведу. Потом, когда тебе не нужна будет, назад приведу”.

Я взял миску.

Ел медленно.

Леший наблюдал, довольный.

— Хорошая кобылка.

— Заткнись.

Он засмеялся и заткнулся.

За окном темнело. Ветер усиливался. Сначала изба просто поскрипывала. Потом в трубе завыло. Потом снег ударил в дверь плотной белой пылью.

Я подошёл к выходу, приоткрыл дверь.

В лицо сразу бросило снег. Не хлопьями — стеной. В двух шагах уже не было видно ели, к которой вчера была привязана кобыла. Ветер гнул ветки почти до земли. Где-то рядом с треском ломался ствол.

Я захлопнул дверь.

— Это ты сделал?

Леший сидел на корточках у печи.

— Леший попросил.

— А если без плясок?

— Небо сердится. Лес ложится. Люди сидят.

Леонтий сказал:

— Обычная метель.

Леший повернулся к нему:

— Покойник скучный.

Метель держала нас два дня.

Иногда казалось, что избу сейчас раздавит снегом. Ветер бил по стенам, скрёб крышу, забивал щели. Днём было почти так же темно, как ночью. Я пару раз пытался выйти: за снегом, за дровами, просто проверить, можно ли идти. Каждый раз возвращался через несколько минут, мокрый, злой, с заледеневшими пальцами.

Леший смеялся.

— Человек думает: “Я иду”. Лес думает: “Сиди”.

— Лес слишком много думает.

— Лес старше.

В избе еды не было почти никакой, кроме мяса кобылы. Я нашёл под лавкой пучки сушёных грибов, кору, мешочек горьких корней, пару чёрствых лепёшек, от которых пахло глиной. Ни зерна, ни нормальных запасов. Непонятно, чем он жил до моего прихода. Может, тем, что находил. Может, тем, что приносили такие же заблудшие, как я.