Он подпрыгнул на месте, щёлкнул зубами, взмахнул руками и вдруг завыл тонко, по-собачьи:

— У-у-у-у! Леший я! Хозяин корней! Сторож троп! Дед сучковый! Князь мха, комаров и мокрых порток!

Я молчал.

Дед подпрыгнул ещё раз, ударил пяткой об пол, покрутился, будто хотел показать хвост, которого не было, и ткнул в меня грязным пальцем.

— А ты кто такой, железный? Вошёл, не спросил. Дверь толкнул, снег внёс, воздух испортил.

— Мне надо переждать разъезд.

— Всем надо! — Дед развёл руками. — Одному переждать разъезд, другому жену, третьему смерть. А лешему потом полы мети.

Леонтий тихо сказал:

— Он не леший.

Дед застыл.

Не постепенно. Сразу.

Голова его повернулась к Леонтию. Не ко мне. Именно туда, где стоял Леонтий, хотя тот ему не открывался.

— Не леший? — спросил дед обычным голосом.

Леонтий не ответил.

Дед наклонился вперёд, прищурился, потом растянул рот в улыбке.

— Обычный, да? Живой, да? Человечек в шкурке?

Леонтий сказал:

— Я чувствую в тебе человека.

— А я в тебе — покойника, грек.

В избушке стало тихо.

Я крепче сжал сулицу.

— Ты его видишь?

Дед снова заскакал. Запрыгал по избе мелкими шагами, ударил себя ладонями по бокам, завыл:

— Леший всё видит! Лешему мыши доносят! Вороны шепчут! Корни пятки щекочут! Мёртвый в дверь вошёл — пол холодный стал!

Потом остановился и уже спокойно добавил:

— А этот холодный. От него травы киснут.

Леонтий смотрел на него жёстко.

— Ты связался с тёмным.

— А ты со светлым связался и всё равно мёртвый, — сказал дед.

Я шагнул между ними.

— Хватит.

Дед сразу перевёл взгляд на меня. Подпрыгнул, присел, понюхал воздух.

— Хватит, говорит. Княжье слово любит коротко резать.

— Я не князь.

— Пока.

Он подошёл ближе.

Я поднял сулицу.

Дед остановился, но не испугался. Он обошёл меня кругом, хромая и пританцовывая. То наклонялся к полу, то тянул носом воздух, то вдруг подвывал, будто слышал что-то в стенах.

— Железо велесово, — сказал он. — Не подарили. Снял. С боя снял. Тут рубили, тут били, тут конь потащил. Плащ чужой. Меч чужой. Шлем чужой. Лук чужой, а стрел нет.

— Наблюдательный.

— Леший не наблюдает. Леший нюхает.

Он схватил край моего плаща двумя пальцами, поморщился.

— Кровь. Твоя. Чужая. Стражная. Стариковская. Мальчишья не на плаще, мальчишья тут.

Он резко ткнул пальцем мне в грудь.

Не в клыки.

Ниже.

Туда, где под рубахой и кольчугой сидела метка Числобога.

Знак кольнул болью, будто тоже узнал палец.

Я ударил деда по руке и оттолкнул.

— Не трогай.

Дед отскочил, радостно зашипел:

— Считальщик сердится! Часовщик зубами щёлкает! Тик-так, тик-так, кому жить, кому в ямку!

Леонтий сказал:

— Он видит знак.

— Я понял.

Дед снова зашёл сбоку.

— Кобыла краденая.

Я молчал.

— Хорошая кобылка. Тёплая. Рабочая. Не твоя.

— Уже неважно.

— Всё важное так начинается.

Он вдруг наклонился к моей груди, где под одеждой лежали четыре клыка. Не тронул, только втянул воздух.

Лицо у него стало другим.

На миг пропало кривлянье.

— Зубы зовут, — сказал он тихо. — Не медвежьи. Нет. Мальчишечьи. Мужичьи. Четыре зуба, а голосов три. Один маленький громче всех.

Я ничего не сказал.

Дед поднял глаза.

— Мести хотят.

— Они мертвы.

— Мёртвые много чего хотят. Просто сказать не умеют.

Леонтий резко произнёс:

— Не смей.

Дед посмотрел на него и снова оскалился.

— Покойник защищает мёртвых от лешего? Хорошо. Весело.

Снаружи донёсся далёкий лай.

Я повернулся к двери.

Лай повторился. Ближе.

Потом мужской голос, глухо, через деревья:

— След тут был!

Другой ответил что-то неразборчивое.

Кобыла тревожно фыркнула.

Дед перестал улыбаться.

— Нашли хвост.

Я подошёл к двери.

— Они найдут кобылу.

— Найдут.

— Значит, мне надо уходить.

Дед схватил меня за край плаща. Пальцы у него были сухие, но сильные.

— Пойдёшь — приведёшь их сюда. Сядешь — может, мимо пройдут.

— Ты спрячешь?

— Леший спрячет, если лешему заплатят.

Я достал из мешка хлеб и кусок сала.

Дед понюхал, взял хлеб, сунул за пазуху.

— Это за порог.

Я вытащил кошель.

Дед отшатнулся так резко, что ударился спиной о стол. Миска подпрыгнула, семена рассыпались по доске.

— Убери!

— Серебро.

— Убери белую гниль! Убери лунную падаль!

Я убрал кошель.

Дед тяжело дышал. На миг он выглядел не смешным и не страшным, а просто старым. Очень старым.

— Что тебе надо? — спросил я.

Он сразу выпрямился.

— Когда сядешь в Мерове, признаешь меня лешим.

Я моргнул.

— Что?

— Княжьим словом. При людях. При боярах. При писцах, если они у вас есть. Скажешь: вот он, леший настоящий, лесной хозяин. И лес мне подаришь.

— Какой лес?

Дед ткнул пальцем в пол.

— Этот. От кривой берёзы до гнилого болота. От волчьей ямы до ручья с красным камнем. От трёх сосен до старого камня, который ночью шепчет.

— Лес не мой.

— Будет твой. Князья любят говорить “моё”. Леший слышал.

Снаружи снова залаяла собака. Уже ближе. Кобыла мотнула головой, узда звякнула о ветку.

Леонтий сказал:

— Всеволод, не давай таких слов.

— Сейчас не время.

— Такие слова потом возвращаются.

— Пусть доживут сначала.

Дед прищурился.

— Не “потом посмотрим”. Не “разберёмся”. Скажи ровно.

Я посмотрел на него.

Грязный, лохматый, воняющий травами и дымом псих требовал у меня лес, которого у меня не было, и звание, которого не существовало.

А снаружи люди Боряты искали раненого самозванца.

— Если сяду на стол в Мерове, — сказал я, — признаю тебя лешим и отдам этот лес под твою руку.

Дед замер.

Потом медленно повернулся к стенам.

— Слышали?

В углу что-то шевельнулось. Может, мышь. Может, упал сухой корень.

— Слышали, — прошептал дед. — Князь сказал.

— Я сказал “если”.

— Леший слышал “когда”.

Он метнулся к задней стене, отдёрнул шкуру, и я увидел маленький лаз, почти у пола. Взрослый человек туда бы не пролез. Дед пролез.

Снаружи он сразу начал выть.

Не громко. Глухо, протяжно, будто ветер застрял в трубе. Потом застучал палкой по дереву. Потом что-то посыпалось на крышу: зола или сухая земля. Запах в избушке изменился. Стало пахнуть болотом, кровью и мокрой шерстью.

Леонтий стоял неподвижно.

— Это не волхв, — сказал он.

— Вижу.

— Чёрное колдовство.

— Тоже вижу.

— И безумие.

— Это особенно.

За стеной голоса стали ближе.

— Тут! — сказал кто-то. — Собака сюда тянула!

Потом собака взвизгнула.

Не от удара. От страха.

Дед завыл резче. В стену ударила ветка. С крыши посыпался снег. Кобыла снаружи затихла.

— Да нет тут ничего! — крикнул другой голос. — Вон след к низине ушёл!

— Как ушёл? Я же видел...

— Сам смотри!

Собака залаяла в стороне. Потом ещё дальше. Люди зашумели, выругались. Один сказал:

— Проклятый лес.

Другой:

— Болото там. Не пойду я ночью.

Голоса начали удаляться.

Дед вернулся через лаз, весь в снегу, с тёмными пятнами на рукавах. Он тяжело дышал, но улыбался.

— Лес зевнул. Люди мимо пошли.

— Ты их отвёл к болоту?

— Леший никого не ведёт. Люди сами ходят не туда.

Леонтий сказал:

— Ты дал им ложный след.

Дед поклонился так низко, что борода почти коснулась пола.

— Покойник похвалил.

— Я не хвалил.

— Всё равно приятно.

Я подошёл к двери и прислушался. Голоса уходили. Кобыла больше не фыркала. Только ветер шевелил еловые лапы.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Дед резко зажал уши ладонями.

— Не зови!

— Мне нужно как-то обращаться.