Подвал.

Я обернулся к Лешему. Он уже стоял у боковой стены и махал мне.

— Здесь!

В снегу у фундамента скрывалась низкая дверь. Снаружи её прикрывали обгоревшие доски и сложенные дрова. Леший успел оттащить половину.

— Замок? — спросил я.

— Был.

Он показал железную дужку, перерезанную вместе с куском дерева.

Сзади раздался новый крик. Наёмники всё ещё добивали последних двоих. Помочь им означало потерять время.

Я рванул дверь на себя.

Из подвала пахнуло сыростью, лошадьми и человеческим потом. Лестница уходила вниз, в темноту. У основания горел один светильник. Рядом стояли трое осёдланных коней, привязанных к столбам.

Трое коней.

Но людей я увидел только двоих.

Один держал мать за волосы и прижимал нож к её горлу. Второй стоял возле сестры. Молодой, светловолосый, в дорогой кольчуге.

Я узнал его.

Не сразу по лицу. По движению головы, по узкому рту, по тому, как он ставил левую ногу чуть наружу.

Он был среди тех, кто напал на нас на дороге. Среди тех, кого мы с крестьянами сумели одолеть, раздели и оставили живыми вместо того, чтобы добить. Потом они вернулись, выследили мужиков и повесили их. Я ушёл чудом.

Молодой тоже узнал, что я его разглядываю, но понять почему пока не мог.

— Назад! — крикнул тот, что держал мать. — Ещё шаг — перережу!

Я остановился.

Мать была бледной, исхудавшей, но стояла прямо. Даже с ножом у горла смотрела на меня не испуганно, а оценивающе, будто пыталась понять, кто ворвался в подвал и можно ли использовать его появление.

Сестра была связана по рукам. Увидев меня, она дёрнулась, но молодой схватил её за плечо.

— Брось оружие, — приказал он.

Я не знал, что делать.

Один бросок — и мать погибнет. Знак не поможет, если нож уже касается кожи. Переговоры тоже ничего не гарантировали.

Леший появился на лестнице.

Он не крался. Наоборот, спустился с таким шумом, будто специально хотел, чтобы его заметили. На последней ступени запнулся, взмахнул руками и свалился прямо на пол.

— Ох! — завопил он. — Нога! Отвалили ногу!

Оба велесовича посмотрели на него.

Леший сел, схватился за правую ногу, потом за левую, растерянно сравнил их и закричал:

— Не та! Другая отвалилась!

Тот, что держал мать, невольно перевёл взгляд вниз.

Мать ударила его затылком в лицо.

Он отшатнулся, нож скользнул по коже, оставив тонкую красную линию. Мать вывернулась и бросилась в сторону.

Я оказался рядом за два шага. Ударил в горло, потом ещё раз под челюсть. Велесович рухнул возле стены.

Метка приняла его смерть.

Молодой дёрнул сестру к себе и попытался приставить нож к её горлу.

Леший прыгнул ему под ноги.

Они покатились по полу. Молодой ударил его локтем, попытался подняться, но Леший вцепился в него руками и ногами, как клещ. Через мгновение оказался сверху и прижал к горлу костяной нож.

— Нет! — крикнул я.

Леший замер.

Молодой тяжело дышал. Лицо его было в пыли, губа разбита. Он поднял руки.

— Сдаюсь.

Я подошёл ближе.

Он посмотрел на закрытое тканью лицо и сначала не понял, почему я так на него смотрю. Потом взгляд зацепился за шрам над бровью.

Я сорвал повязку.

Узнавание пришло не сразу. Лицо у меня изменилось, постарело, стало жёстче. Волхв постарался хорошо. Но глаза он изменить не смог.

Молодой побледнел.

Я ударил его в лицо.

Не сильно. Просто чтобы голова дёрнулась.

— Ну? Помнишь меня?

Он молчал.

Я ударил снова.

— Помнишь крестьян, которые раздели тебя и твоих дружков на дороге?

В его глазах мелькнуло настоящее воспоминание.

— Ты...

— Я.

— Мы думали, ты сдох.

— Не повезло.

Он попытался отвернуться, но Леший сильнее прижал его к полу.

— Мы тогда вас отпустили, — сказал я. — Хотя могли добить. Оставили живыми. А вы потом вернулись за теми мужиками.

Молодой сглотнул.

— Нам приказали.

— Повесить их тоже приказали?

Он молчал.

Перед глазами на миг встал тот лес. Верёвки. Раскачивающиеся тела. Пустая дорога, по которой я уходил один.

Метка под одеждой отозвалась тупой тяжестью. Во дворе ещё умирали люди. Каждый раз, когда смерть происходила рядом, она брала себе понемногу, втягивала чужой конец тонкой струйкой. От тех, кого убил я сам, приходило больше — плотнее, тяжелее. Сейчас внутри уже лежало достаточно чужой смерти, чтобы чувствовать её как холодный ком под сердцем.

— Имена, — сказал я. — Тех, кто был с тобой.

Он сжал зубы.

— Нет.

— Где они живут.

Молчание.

Я достал нож.

Мать произнесла моё имя тихо, будто не была уверена, что имеет право.

— Святослав?

Я не обернулся.

Молодой увидел нож и дёрнулся. Леший без труда удержал его.

Первый глаз вышел не сразу.

Крик ударился о низкий потолок, лошади заметались у столбов. Я держал его голову, пока он не перестал рваться и не начал захлёбываться воздухом.

— Второй оставить? — спросил я.

Он что-то прохрипел.

Я поднёс нож ко второму глазу.

— Хорошо! Хорошо!

Имена посыпались сразу.

Трое, потом ещё один. Я заставил повторить всё медленно. Где живут. Где обычно бывают. У кого родственники. Кто из них ездит с велесовичами чаще остальных.

Ни о службе спрашивать не пришлось. И так было ясно, чьи это люди и кому они подчиняются.

Когда он закончил, я выпрямился.

На груди под одеждой висела связка из четырёх клыков. Я носил их с тех пор, как не стало первого отряда. Четыре человека. Четыре памяти. Четыре долга, которые нельзя было сбросить вместе со старой одеждой.

Я сунул пальцы за ворот, нашёл нужный клык по трещине у корня и сорвал со связки.

Клык Ждана.

Положил его молодому на грудь.

— За Ждана.

Он понял раньше, чем я ударил.

Нож вошёл под кольчугу сбоку. Молодой дёрнулся, попытался вдохнуть и обмяк.

Метка взяла его смерть целиком.

Холод хлынул в грудь так резко, что на мгновение перехватило дыхание. Я пошатнулся, упёрся ладонью в пол и переждал, пока внутри всё уляжется.

В подвале стало тихо.

Только лошади били копытами.

Когда я поднялся, мать смотрела на меня так, будто видела впервые.

Для неё я должен был остаться девятнадцатилетним мальчишкой. Перед ней стоял мужчина лет тридцати, весь в крови, с чужим глазом на лезвии и лицом, которого она не знала. Волхв изменил его нарочно, состарил и сделал чужим, чтобы враги не распознали княжича. Теперь собственная мать не могла узнать сына.

Сестра узнала первой.

— Это он, — прошептала она. — Мама, это Святослав.

Мать не отвела от меня взгляда.

— Нет.

Сестра повернулась к ней.

— Но глаза его.

— Глаза похожи.

— И шрам.

— Шрам можно получить.

Она говорила спокойно, но я видел, как дрожат её руки.

— Докажи, — сказала мать.

— Как?

— Метку покажи.

Я молча посмотрел на неё.

Конечно.

Я стянул плащ. Снял пояс с ножнами, положил на пол. Потом пришлось возиться с кольчугой. Она была в крови, холодная, тяжёлая и зацепилась за край поддоспешника. Леший помог стащить её через голову, при этом чуть не опрокинул меня на спину.

— Не дёргай, — сказал я.

— Я не дёргаю. Это она за тебя держится.

Сестра всё это время стояла рядом и не замолкала ни на миг.

— У тебя голос другой, — сказала она. — Но не совсем. Когда злишься, такой же. И смотришь так же. Только старше. Намного старше. Ты правда Святослав? А почему ты старый? То есть не старый, но старше. Ты где был? Почему не пришёл? А это твои волосы? А лицо тебе кто испортил?

— Спасибо, — сказал я.

— Я не говорю, что испортил. Просто другое.

— Очень помогла.

— Я же узнала.

Под кольчугой оставался поддоспешник. Его тоже пришлось снимать, потом рубаху. В подвале было холодно, ткань липла к телу, пальцы не слушались. Сестра продолжала щебетать, будто боялась, что если остановится, я снова исчезну.