— Теперь медленно, — сказал я. — Мама, сначала ты. Раду держи, но не тяни.

Мать сделала шаг. Лёд отозвался ещё одним треском, но выдержал. Рада двинулась следом. Я не дышал, пока они не миновали трещину.

До берега оставалось шагов тридцать. Их мы прошли без остановки. Снег под ногами стал толще, потом лёд упёрся в камыш. Я выбрался первым, подал руку Раде, затем матери.

Девочка села прямо в снег.

— Я не устала.

— Вижу.

— Просто ноги отдыхают.

— Пусть отдыхают на ходу.

Она позволила поднять себя, но на руки не пошла. Упрямство в ней было семейное. Возможно, даже родовое.

Лаз я нашёл не сразу. Снег занёс часть стены, а ночью всё выглядело одинаково. Пришлось пройти вдоль берега, пересчитать выступы и нащупать ногой знакомую ложбину. Через дыру пролез первым, подождал, прислушиваясь к улице, и только потом помог женщинам.

В городе было тише, чем снаружи. Тишина эта не успокаивала. За стенами дворов прятались люди, собаки, стража и слишком много чужих глаз.

Яромила повела нас к дому Добронеги. Первые две улицы она прошла уверенно, на третьей остановилась возле новой ограды.

— Здесь был проход.

— Теперь нет.

Она огляделась, нашла узкую подворотню и свернула туда. Город изменился не только для меня. Я прожил здесь слишком мало, чтобы считать его своим, а мать помнила улицы, которых уже не существовало.

У поворота послышались пьяные голоса.

Я поднял руку, прижал женщин к стене и выглянул.

Двое молодых мужчин вышли из ворот питейного двора. Оба были хорошо одеты, но держались неровно. На поясе одного висел короткий меч, второй нёс тяжёлую дубинку и нож. На плащах темнели знаки Велеса.

Велесовичи.

— К Лисухе не пойду, — говорил тот, что с мечом. — В прошлый раз кошель пропал, а она ещё клялась, будто я без него пришёл.

— Потому что ты без него и пришёл. Всё у костей оставил.

— Не всё.

— Тогда к Ульяне. У неё дороже, зато девки моются.

— Ульяна сама не моется.

— Тебе с Ульяной детей крестить не надо.

Они остановились в нескольких шагах от нашего укрытия. Один расстегнул пояс и принялся мочиться на стену. Второй заглянул в тёмный проход, где мы стояли. Я уже положил ладонь на нож.

Рада прижалась к матери и перестала дышать.

Велесович прищурился, но его товарищ толкнул плечом.

— Пошли. Пока Лисуха не закрыла ворота.

— Ты же к ней не хотел.

— Я передумал.

— Быстро.

— У меня талант.

Они ушли, продолжая спорить, у кого в доме меньше вшей и больше вина. Я запомнил лица. Не потому, что собирался искать их. Просто теперь каждого велесовича следовало запоминать.

Дом Добронеги стоял в тесном дворе между двумя покосившимися постройками. Над трубой не было дыма. Окна темнели.

Мать постучала трижды, подождала, потом ещё два раза. За дверью долго никто не отзывался. Наконец заскребли засовы.

— Кто там?

— Открой, мамка.

За дверью стало тихо.

— Кто зовёт?

— Милуша.

Засов отодвинулся.

На пороге появилась очень старая женщина. Маленькая, сгорбленная, закутанная сразу в два платка. В поднятой руке она держала медный масляный фонарь с мутными слюдяными оконцами. Огонёк внутри был низким, почти синим, но после подземелья показался ярким.

Добронега подняла фонарь к лицу матери. Долго всматривалась, потом коснулась её щеки кончиками пальцев.

— Милуша?

У Яромилы задрожали губы.

— Я, мамка.

Фонарь качнулся. Добронега поставила его прямо на снег, обхватила мать обеими руками и прижалась лицом к её груди. Яромила опустилась перед ней на колени, не замечая холода, целовала старуху в виски, в щёки, в сухие пальцы.

— Живая, — повторяла Добронега. — Девочка моя живая. Я ждала. Мне говорили, не придёшь, а я ждала. Милуша моя... худенькая какая. Опять не ешь.

— Я пришла, мамка. Прости, что так долго.

— Два дня всего. Или три. Я не считала.

Мать закрыла глаза и крепче прижала её к себе. Последний раз она видела Добронегу два или три года назад. После этого по её приказу старухе привозили дрова, муку, масло, мясо и серебро. Яромила считала, что о кормилице заботятся. Теперь перед ней стояла женщина, которая не могла вспомнить, сколько времени ждала.

Добронега отстранилась, подняла фонарь и посмотрела на меня.

Огонёк дрогнул перед её лицом.

— Радогост...

Она произнесла имя отца так тихо, будто боялась спугнуть его.

Я молчал.

Волхв состарил моё лицо, изменил скулы и линию рта, но не сумел убрать всё. Сейчас я выглядел лет на тридцать — примерно так, как князь Радогост выглядел в молодости. Те же плечи, глаза, поворот головы. Для старухи, у которой прошлое и настоящее давно перемешались, сходства оказалось достаточно.

Добронега подошла и положила ладонь мне на щёку.

— Вернулся всё-таки. А я Милуше говорила, что ты вернёшься.

Мать поднялась.

— Это не Радогост, мамка.

Старуха нахмурилась.

— Я его знаю.

— Это Святослав. Наш сын.

Добронега посмотрела на меня, потом на мать.

— Святослав маленький.

— Вырос.

— За два дня?

Яромила прикусила губу, чтобы не заплакать снова.

— За много лет.

Добронега ничего не ответила. Повернулась к Раде и просияла.

— А вот ты и маленькая. Милуша, опять босая бегала?

— Я Рада, — сказала сестра. — Радослава.

— Сейчас Рада. Утром Милуша.

Она втянула нас в дом и закрыла дверь.

Внутри было почти так же холодно, как на улице. Печь стояла мёртвая, в зольнике лежал серый холодный пепел. Я открыл ящик для дров — пусто. На полу возле печи валялась щепа от расколотой табуретки. Добронега, заметив мой взгляд, торопливо прикрыла её тряпицей.

— Дрова где? — спросила мать.

— Сейчас принесут.

— Кто?

Старуха задумалась.

— Ерёма. Или Савка. Хороший мальчик, только борода седая.

— Когда приносил последний раз?

— Вчера.

Добронега посмотрела на холодную печь и поправилась:

— Давно вчера.

Яромила подошла к ящику, провела рукой по пустому дну. На столе лежала половина чёрствой лепёшки, рядом — маленький мешочек крупы. Больше еды я не увидел.

— Я велела обеспечивать тебя всем, — сказала мать. — Каждый месяц. Дрова, мука, масло, мясо.

— Всё было. Потом перестало.

— Когда?

— Когда шумели. Колокола били, люди бегали. Потом никто не пришёл.

В ноябре, после мятежа. Три месяца старуху никто не навещал. Люди, которым Яромила поручила заботиться о ней, либо погибли, либо перешли к Боряте, либо просто решили, что приказ мёртвой княгини больше ничего не значит.

Мать стояла перед пустым ящиком, сжав пальцы.

— Я не знала.

Добронега погладила её по руке.

— Не сердись, Милуша. Я сытая. Вон хлеб есть.

Половины лепёшки не хватило бы Раде на один ужин.

Масло в фонаре тоже заканчивалось. Добронега дважды прикручивала фитиль, стараясь растянуть остаток, и каждый раз комната становилась темнее.

Она усадила нас, достала из сундука старое одеяло, попыталась накрыть им сразу мать и Раду. Потом принялась искать горшок, хотя горшок стоял у неё под рукой. Несколько раз забывала, зачем открыла сундук. Один раз принесла Раде детскую рубашку, рассчитанную на пятилетнего ребёнка, и обиделась, когда та не смогла просунуть голову.

Яромила смотрела на неё с нежностью и всё нарастающим страхом.

Мы пробыли в доме меньше получаса, когда Добронега вышла за занавесь, вернулась с фонарём и замерла.

— Вы кто?

Мать поднялась.

— Мамка...

— Кто вас впустил?

— Это я. Милуша.

Добронега долго всматривалась. Потом лицо её снова осветилось радостью.

— Милуша!

Она обняла мать во второй раз, заплакала теми же слезами и повторила почти те же слова. Рада смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Она забыла? — шепнула она.

— Да.

— Нас всех?

— Не всё сразу.

Через несколько минут Добронега предложила позвать соседку.