- Не, - мотнул головой пацан. – Дубыня кусается. А Семечка – самое оно! Они вместе с Крепушей быстро санки потянут. И Роста почти одного и обе кобылы, не будет в дороге… всякого…

Нечай снова покраснел. Да что с ним такое? Вроде же деревенский пацан, к своим десяти уже должен насмотреться всякого.

Семечку мне не дали. Дали старую гнедую лошадь, не красивую, но крепкую. Нечай сказал что ее зовут Золотуша и она любит, когда ей чешут за ушами, и что это – и правда не самая плохая общественная кобыла. Немного поспорил с Молчаном, но тот уперся и Семечку не дал. Малые сани, были достаточно легкими и крепкими Нечай тоже выбрал сам из целых трех вариантов, здесь староста утомленный спором о лошади уже не стал возражать и только махнул рукой. Крупу, сухари, соль, ремни, рукавицы, тёплый тулуп с заплатами, топор, два ножа, запасную одежду из того, что не жалко было отдать чужаку.

Молчан назвал старый зимник и место, где иногда вставали смолокуры.

— Дальше у них спросишь, — сказал он. — Если живы. Если захотят говорить.

— Хорошо. Надеюсь, мы там сговоримся.

Буряй и Ждан подошли, когда лошадь уже запрягали. Я все понял по их лицам.

— Нет, - сказал я. – Даже не думайте.

— Мы ещё не сказали, - буркнул Буряй.

— А если мы просто хотели пожелать доброй дороги, а, дядька? – ухмыльнулся Ждан.

— А… Тогда желайте. И идите по домам.

— Не хотели, — сказал Буряй. — Мы с тобой пойдём.

— Зачем? Зачем это и мне, и вам?

— Мы поможем, вот зачем, - сунулся вперед Ждан. – И тебе и себе. Тебе в дороге поможем, а себе – в деревне со скуки не сдохнуть.

— Там, на дороге, может быть хуже, чем в той пещере.

Ждан посмотрел на Буряя.

— Хуже чем в деревне?

— Точно нет, - Буряй пожал плечом и слегка поморщился от боли в боку.

Из толпы, что суетилась вокруг саней, кто-то крикнул:

— Забери их, чужак! Нам спокойнее будет!

Другой голос добавил:

— Меньше драк будет! Этот уже полдеревни перекалечил!

— И языкатого этого прихвати! А то кто-то точно его прибьет, а потом нас из-за него боги покарают!

— Скучать же будете без нас, - Ждан поклонился в сторону голосов. - Сразу видно, уже прямо сейчас начинаете.

— После того, что мы видели, в деревне уже не отсидишься, - тихо сказал Буряй. - Тут скажут: врёшь. Там скажут: молчи, не ври, какие там мертвецы ходячие, какие смерти и возвращения... А я молчать плохо умею. И правда драться начну… Еще зашибу кого, ненароком.

- Да уж, - усмехнулся Ждан. – Ты у нас балабол известный…

— Возьмёшь? – с надеждой спросил Молчан.

— А вы и рады их сплавить, да?

— Да, - не стал спорить тот.

— Ну, спасибо, староста, - обиделся Буряй.

— Не за что. Может, вернёшься человеком.

— А если нет?

— Тогда хоть деревня от тебя отдохнёт.

— Тёплые проводы, - Ждан улыбнулся краем рта. – Прямо каждый вечер буду вспоминать перед сном и от умиления плакать.

Я посмотрел на них троих: Буряй с разодранным боком, Ждан с острым языком и Нечай с выбитым зубом и рукой на шее своей лошади - Крепуши.

Лишние люди. Так решила деревня. Лишняя сила. Лишний язык. Лишний рот.

— Хорошо, - решил я. – Собирайтесь.

Собирались они недолго. У Буряя из дома вышла мать — широкая, седая у висков, с красными от холода руками. За ней стоял отец: сутулый, молчаливый, с топорищем в ладони. Он, видно, вышел чинить что-то у сарая и так и остался у крыльца, когда понял, что сын уходит не на один день. Буряй перед ними сразу стал ниже ростом. Не сгорбился, нет. Только плечи опустил, и рогатина в руке вдруг показалась не оружием, а палкой, которую мальчишка подобрал тащит за спиной, чтобы не заставили выбросить.

Мать подошла первой.

— Наклонись.

— Мам…

— Наклонись, сказала.

Он наклонился. Она положила ладонь ему на затылок, прижала его лбом к своему лбу и долго молчала. Потом сунула ему за пазуху маленький свёрток.

— Хлеб. Соль. Луковица. Рану не запускай. Жар пойдёт — ложись, понял? И ноги в тепле держи. Мокрое сразу снимай и просушивай.

— Да знаю я.

— Ничего ты не знаешь, недоросль!

Она провела большим пальцем по его лбу, будто стирала грязь, которой там не было.

— Вернёшься — баню истоплю. И пирожков твоих любимых напеку, с яичками.

— Вернусь, - кивнул Буряй. – Чего со мной будет-то? А сейчас пирожков нет?

Мать смотрела ему в лицо и улыбалась одними губами. Отец подошёл после неё. Снял с пояса старый нож в потёртых ножнах и протянул Буряю.

— Держи.

— Это же твой!

— Теперь твой. Держи говорю, а то передумаю.

— Да у меня же есть! Я в схроне целых три ножа себе взял.

— Видел я их… барахло. А этот не подведет.

Буряй взял нож обеими руками, неловко, будто вещь была тяжелее рогатины.

— Будете ждать?

— Будем, - сразу сказала мать.

— Дверь наша для тебя всегда открыта, - отец потрепал сына по голове, для чего ему пришлось встать на цыпочки.

К Ждану вышли мать и отец. Мать была маленькая, сухая, с острым лицом. Отец — узкоплечий, темнобородый, с больной ногой: стоял, опираясь на косяк, и смотрел на сына так пристально, будто хотел запомнить каждую складку на его одежде.

Ждан увидел их и сразу улыбнулся.

— Мам, только не говори мне молчать. Я попробую, но ты же меня рожала — сама знаешь, я и тогда этого не делал и сейчас не научился.

— Молчи, балабол, - сурово бросила мать и Ждан тут же заткнулся.

Мать подошла ближе. Поправила ему ворот, завязку у шапки, ремень колчана. Делала всё медленно, будто каждая мелочь могла задержать его ещё на несколько вдохов.

— Не лезь первым.

— Я никогда не лезу первым!

— Врёшь с детства.

— А вторым лезть можно?

— Ждан.

Он опустил глаза. Она вложила ему в ладонь маленький кусок обожжённого дерева, тёмный, гладко затёртый пальцами.

— Сам знаешь, что это. Не потеряй.

Ждан спрятал непонятную штуку за пазухи и молча кивнул.

— Лук береги, - дал совет отец. – Снимай тетиву, когда долго не пользуешься. Стрелы считай. Ну, ты все это и так знаешь.

— Конечно, бать.

— Вернёшься — снова начнешь врать, как Сварог тебя опять уберёг, - ухмыльнулся отец.

Ждан улыбнулся еще шире и сразу показалось, что эти двое не отец с сыном, а братья-близнецы, просто одно лицо на двоих.

— Расскажу, батя! Чистую правду расскажу! Как и всегда!

— Буду ждать.

Нечай стоял рядом со своей лошадью и глядел на чужие прощания слишком внимательно. Его тётка не вышла и ее мужа тоже не было видно. Из их двора только дым шёл из трубы, ровный, обычный, будто никакой Нечай оттуда никогда не уходил.

— Меня никто благословлять не будет, — Мальчишка провёл ладонью по лошадиной шее. – А нам и не надо, да Крепуша?

Мать Ждана повернулась.

— Подойди, щербатый.

Нечай замер.

— Я?

— Ты. Или тут ещё один малой с выбитым зубом есть?

Он подошёл осторожно, не отпуская повод. Женщина посмотрела на его разбитый рот, на тонкую шею, на короткие рукава. Потом достала из мешка краюху хлеба и сунула ему в руки.

— Держи.

— За что?

— Чтобы было.

Она помедлила и коснулась его макушки.

— Живым иди. Живыми возвращайся. Я мать твою знала… Хоровая была травница.

Нечай стоял с хлебом в руках и не знал, что делать. Потом кивнул и шмыгнул носом.

— Вернусь.

Никто ему не поверил.

У ворот оставались женщины, старики, Молчан, пустые дворы за их спинами и дым над крышами. Никто не плакал и не причитал. Даже родители уходящих парней, даже матери, не кинулись вслед.

Мы выехали ближе к вечеру.

В сани запрягли пару: старую гнедую Молчана и лошадь Нечая, которую мальчишка вёл рядом, пока она не привыкла к упряжи. Буряй шёл сбоку, берёг рану но делал вид, что не бережёт. Ждан сидел на краю саней, колчан держал под рукой. Нечай то шёл рядом с лошадью, то забегал вперёд, пока Буряй не рявкал на него.

Леонтий шёл рядом со мной и задумчиво молчал.