Нас остановили на широком месте у дороги, где снег был утоптан сапогами, копытами и полозьями. Факелы чадили. Люди ругались, кашляли, подтягивали ремни, проверяли мешки с сухарями. Ночь ещё держалась, но холод быстро выгонял сон из головы.

Копья лежали возле саней. Длинные, тяжёлые, с простыми железными наконечниками. Не для красивого боя. Для строя. Для того, чтобы выставить перед собой стену из древков и заставить коня свернуть, встать или попасть под чужой удар.

Рядом стояли щиты. Толстые деревянные доски с ремнями и грубой железной обивкой по краю. Их тоже выдавали пешим. Брать не хотелось. Тащить тяжело. Но когда на тебя идёт всадник, голые руки убеждают плохо.

Косарь прошёл вдоль десятка и пинком перевернул один щит лицом вверх.

— Берёте копьё, берёте щит. Из своего оружия — что любите. Остальное оставляете. Кто навесит на себя весь сарай, тот сдохнет на дороге, и я его хоронить не буду.

Люди стали разбирать снаряжение.

Я взял копьё, щит, нож и свою сулицу.

Вьюн, худой парень с острым носом и глазами человека, который даже у мёртвого проверит пояс, сразу присвистнул.

— Гляньте, братцы. У нас Нечай обоерукий копейщик. С двумя древками за двоих бойцов сойдёт. Косарь, ему пайку двойную давать или бить тоже за двоих?

Несколько человек засмеялись.

Гридя, широкий бывший крестьянин с круглым лицом и виноватым взглядом, посмотрел на сулицу и сказал с уважением:

— А он, может, умеет. Я вот с одним путаюсь.

— Ты, Гридя, с одной ногой путаешься, когда вторая рядом стоит, — сказал Рябой.

Рябой держался чуть в стороне. Лицо у него было рябое от старых следов, волосы коротко срезаны, меч на поясе висел привычно. Он уже бил меня на проверке и знал, что длинным клинком я работаю плохо.

Про него в десятке говорили тихо. Бывший гридень. Из дружины его выгнали не за трусость и не за воровство. Он побил сотника, который при поисках княжича завёл людей в болото. Больше десяти гридней тогда утонули. Рябой решил, что за это сотник должен получить по лицу. Сотник выжил. Рябой потерял место.

В отряде он был первым после Косаря. Если бы набрали ещё десяток, его, скорее всего, поставили бы десятником.

Косарь посмотрел на меня.

— Меч где?

— Оставлю.

— Почему?

— Я им пока плохо машу. Тащить впустую лень.

Он шагнул ближе.

— Воину меч не мешает.

— Если воин умеет им пользоваться.

— Если воин остался без копья, без щита, без друзей и без ума, меч ему всё равно пригодится. Берёшь.

Я мог поспорить. Не стал. Пошёл, взял меч, повесил на пояс.

Вьюн снова открыл рот:

— Вот теперь порядок. Два копья, нож, меч, щит. Ещё бы жернов на шею, и можно не ждать морановских. Сам к утру ляжет.

— Вьюн, — сказал Косарь.

— Молчу.

— Не молчишь. Дышишь громко.

Вьюн закрыл рот, но улыбаться не перестал.

Отряд двинулся быстрым шагом.

Я насчитал пять полных десятков и один неполный, семь человек. Два десятка были конные. Они держались отдельно и смотрели на пеших без особой злобы, но и без уважения. У них были лучшие кони, лучшее оружие, нормальные шлемы, лица спокойнее. Не княжеская дружина, но для этого наёмного отряда — местная элита.

Остальные были пешие. Почти новобранцы. Те, кого можно поставить с длинными копьями и приказать держать дорогу. Их задача была простой: не дать вражеским всадникам пройти свободно, загнать их под удар своей конницы, прижать к забору, стене, оврагу, куда получится. На словах понятно. На деле для этого надо не разбежаться, когда на тебя летит конь.

По разведке морановичей было человек десять-пятнадцать. Все конные. Их обычная работа — быстро налететь, поджечь, пограбить, посеять страх и ускакать в ночь. Они не должны были ждать боя. Берест рассчитывал подойти, когда они уже нагрузят коней, отяжелеют, расслабятся и начнут уходить. Пешие перекрывают дороги. Конные добирают тех, кто вырвется.

Хороший план, если враг делает именно то, чего ты ждёшь.

Многие надеялись, что враг уже уйдёт, пока мы дойдём. Такое, как я понял, бывало. Тогда официально надо помогать выжившим. На деле можно было поискать, чем побрезговали налётчики. Еду, ножи, одежду, инструмент. Иногда монету, если деревенский дурак спрятал её слишком плохо.

До деревни было около четырёх часов быстрым шагом.

Сзади скрипели сани для раненых и добычи. Ими правили наёмники-инвалиды: один без уха и с плохо работающей правой рукой, второй хромой, третий старый, с бельмом на глазу. В санях сидели два волхва. Они не были в отряде, но шли при нём. Один молодой, худой, с тёмными кругами под глазами. Второй постарше, с широкой бородой, заплетённой в две косицы. Знаков я не разобрал.

Леший тоже был там.

Он лежал между мешками, прикрывшись рваной шубой, и делал вид, что спит. Волхвы его видели. Я понял это по тому, как молодой один раз дёрнул глазами в его сторону и тут же отвернулся. Не выгнали. Не позвали Косаря. Не ударили посохом. Значит, либо боялись, либо понимали больше, чем показывали.

На меня они тоже смотрели. Не прямо. Украдкой. Так смотрят на вещь, которую не хотят трогать руками.

Леонтий заметил.

— Эти двое тебя чуют.

— Что именно?

— Не знаю. Метку. Лешего. Или то, что вокруг тебя слишком много смертей.

— Последнее не надо чуять. Достаточно посмотреть.

Наш десяток шёл ближе к середине. Косарь держал шаг жёстко. За малейшую попытку растянуться бил древком по плечу или спине. Но своих наверх не сдавал. За неделю я уже понял: в других десятках людей пороли за промахи, за опоздание, за потерю ремня, за лишнее слово. Косарь бил сам. Больно, быстро, чаще по делу. Сотнику жаловаться не ходил. Своих на порку не отдавал.

Его за это боялись и держались.

Остальные в десятке были разные. Ломоть, бывший мясник, шёл молча и всё время проверял, не ослаб ли ремень на щите. Малой, которому было лет семнадцать, пытался выглядеть старше и от этого выглядел ещё моложе. Сивак, седой мужик с кривой спиной, уже был в двух боях и теперь всех учил, как не умереть, хотя сам говорил больше, чем знал. Осташ с узкими плечами и злым лицом держал копьё слишком крепко. Ещё двое, братья или просто похожие, почти не разговаривали. Для половины это должен был быть первый настоящий бой. Остальные видели бой два или три раза, и гордости в этом было меньше, чем страха.

Вьюн постепенно оказался рядом со мной.

— Нечай, — сказал он вполголоса. — А если человек на тебя с ножом, ты ему кисть так же вывернешь, как тогда Блину?

— Если даст.

— А если не даст?

— Тогда не полезу за кистью.

— А куда полезешь?

— Туда, что ближе.

— Умно. А если он мертвец?

Гридя, шедший с другой стороны, сразу повернул голову. Почти сбился с шага и наступил Малому на пятку.

— Лево, Гридя! — рявкнул Косарь.

— Виноват, батюшка десятник!

— Я тебе не батюшка. Ещё раз назовёшь — заставлю усыновить Вьюна.

Вьюн хмыкнул.

— Я в семье дорогой. Меня кормить надо.

— Тебя надо привязать к дереву и кормить палкой, — сказал Рябой. — Нечай, отвечай уже. Он всё равно не отвяжется.

Я посмотрел на Вьюна.

— Если мертвец схватит, назад не тяни. Сильнее вцепится или руку себе вывихнешь. Бей по суставам. Кисть, локоть, колено. Валить на землю. Потом голова или шея.

Вьюн слушал уже без улыбки.

— А в брюхо?

— Если ему не больно, то бесполезно.

Гридя сглотнул.

— А если он свой? Ну... был свой?

— После боя всем мёртвым головы снять, — сказал Косарь за моей спиной.

Мы оглянулись. Он шёл близко и слышал всё.

— Всем, — повторил он. — Врагам, своим, деревенским, если волхвы скажут. Кто начнёт выть, что это брат, сват, кум и добрый человек, тому сначала в зубы, потом всё равно голову снимать. Сейчас заткнулись.

Вьюн послушно заткнулся. На десять шагов.

— А если мертвец без головы встанет?

Косарь даже не повернулся.

— Тогда я лично извинюсь перед твоим трупом за плохой совет.