Рябой усмехнулся. Гридя посмотрел на своё копьё так, будто оно стало вдвое короче.

Разговоры о морановичах всё равно шли по всему отряду.

— Говорят, они всех мёртвых поднимают, — сказал Сивак. — Всех подряд. Даже скотину.

— Скотина-то зачем? — спросил Малой.

— Чтобы бодала.

— Мёртвая корова тебя не догонит.

— Зато если догонит, обидно будет.

Вьюн фыркнул.

— Вы бы ещё про мёртвую курицу сказали. Бежит такая, клюёт в пятку, а ты уже всё, геройски пал.

Никто не засмеялся как следует. Шутка вышла не вовремя.

Гридя неожиданно сказал:

— У нас в деревне баба померла. Старая. Три дня связанная лежала. Сыновья боялись развязать. Говорили, вдруг встанет. Волхва ждали.

— И встала? — спросил Вьюн.

— Нет. Завоняла только.

— Вот видишь.

— Так волхв пришёл и сказал, что если бы не связали, может, встала бы.

— Волхв много что скажет, лишь бы ему курицу дали.

Гридя насупился.

— Ты не смей. Волхв дело знает.

Рябой поправил ремень меча. Он делал это уже третий раз.

— Живой с ножом опаснее мертвеца, — сказал он. — Живой думает.

— Ты меч проверяешь чаще, чем моя первая баба кошель перед сном, — сказал Вьюн.

— Потому что я думаю.

— О бабе?

— О том, как бы тебя тихо зарезать и сказать, что морановичи сделали.

Косарь оглянулся.

— Дыхалку на болтовню не сбивать. Идём быстро, не на торг вышли.

Люди притихли. Ненадолго. Косарь сам понимал, что это не настоящие солдаты. Это были люди с копьями, которым страшно. Пока они говорили, они шли. Молчание могло оказаться хуже.

Леонтий шёл рядом, легко поспевая за живыми.

— Они могут рассыпаться при первом поднятом мертвеце, — сказал он.

— Не факт, что мертвецы будут. Может, там нет никого из рода, кто умеет поднимать.

— Ты сам в это веришь?

— Нет. Но они могут.

Леонтий посмотрел на Вьюна и Гридю.

— Эти двое уже смотрят на тебя, когда не понимают, что делать.

Я это тоже заметил. И Косарь заметил. Поэтому надо было аккуратно.

Я сказал достаточно громко, чтобы слышали ближайшие:

— Слушать Косаря. Держать строй. Не бежать назад и не вырываться вперёд. Кто останется в строю — у того есть шанс. Кто побежит или полезет геройствовать — умрёт первым.

Гридя кивнул так усердно, будто получил понятную работу.

Вьюн покосился на Косаря.

— А если Косарь сам побежит?

Косарь остановился на полшага, посмотрел на него и сказал:

— Тогда ты побежишь за мной и будешь прикрывать мне спину.

— А если я не успею?

— Значит, я зря тебя кормил.

Смех вышел короткий, но настоящий.

Косарь догнал меня и сказал тихо:

— Хорошо сказал. Теперь меньше говори. Я тут десятник.

— Я помню.

— Вот и помни вслух тоже.

Первые беженцы попались ещё до деревни.

Сначала один мальчишка лет десяти. Босой, в одной рубахе и чужом полушубке, который был ему слишком велик. Он бежал по дороге, пока не увидел нас. Потом остановился, попятился и упал. Конные объехали его. Один из инвалидов с саней слез, поднял мальчишку и посадил к себе.

Мальчишка не отвечал на вопросы. Только трясся и держал в кулаке обрывок женского платка.

Потом вышли трое. Мужик с рассечённой щекой, женщина без платка, с босыми ногами, и старик, которого они тащили под руки. Женщина была в одной нижней рубахе и короткой душегрейке. Ноги у неё посинели от холода. Она повторяла одно и то же:

— Они в хлев загнали. В хлев загнали. Дети там. Я не знаю, чьи дети там.

Берест остановил конных, выслушал мужика, но толку было мало. Морановичи налетели быстро. Кричали. Жгли. Рубили тех, кто выбегал. Нескольких живых увели. Кого — мужик не знал. Старосту вроде убили. Или увели. Волхва в деревне не было. Или был чужой. Или это не волхв.

— Пьяный он от страха, — сказал Рябой.

— Сам будешь трезвым, когда дом горит? — ответил я.

Он не спорил.

Дальше следы пошли чаще. Брошенная телега с вывернутым колесом. Мёртвая корова у обочины. Сломанные оглобли. Кровь на снегу. Обугленная изгородь. Потом дым.

Дым видно раньше огня.

Собаки лаяли и выли так, будто не понимали, кого звать. На снегу лежала сажа. Дорога к деревне была вытоптана, порезана копытами, местами почернела от крови. У первого двора лежал крестьянин лицом вниз. Его ударили в спину. Дальше была женщина, прижатая к плетню. Её тоже рубили сзади, когда она бежала.

Гридя захрипел носом.

— Не смотреть по сторонам, — сказал Косарь. — Смотреть вперёд. Держать копья.

Несколько дворов горели. Часть уже тлела. В одном хлеву ревела скотина, но ворота были завалены. Где-то плакал ребёнок. Где-то кричала женщина. Где-то смеялись мужчины. Не наши.

Морановичи ещё не ушли.

План Береста успел вовремя.

Первого мертвеца мы увидели у забора.

Он был мужиком лет сорока. Половина лица срублена, грудь распорота, живот тёмный от крови. Живой с такими ранами не прошёл бы и трёх шагов. Этот шёл.

Не быстро. Не как зверь. Просто шёл. Нога у него плохо сгибалась, одна рука висела ниже другой, голова держалась криво. Из открытого живота тянулась тёмная мокрая полоса. Он не смотрел как живой. Глаза не искали. Лицо не менялось. Но руки тянулись к ближайшему человеку.

Один из новобранцев другого десятка ткнул его копьём в живот. Наконечник вошёл глубоко. Мертвец не остановился. Он протащил себя по древку, добрался до человека и вцепился в щит. Новобранец закричал и потянул назад. Щит перекосило. Сосед толкнул его плечом. Третий задел копьём своего.

Запах дошёл через дым: кровь, вскрытое нутро, горелая одежда.

Гридя рядом со мной замер.

Вьюн отступил на шаг.

— Строй! — заорал Косарь. — Держать строй, скоты!

Гридя вдруг попятился. Щит ушёл в сторону, копьё поднялось слишком высоко. Косарь ударил его древком по груди так, что тот сел в снег.

— Встал!

— Батюшка...

Косарь ударил ещё раз, уже легче, но зло.

— Встал, сказал!

Гридя поднялся. Глаза у него были мокрые.

Слева Малой начал бормотать молитву. Не громко, но так, что сбивал себя и соседа. Вьюн вдруг сорвался вперёд с ножом, хотя до мертвеца было несколько шагов и копейщики закрывали проход.

Я успел перехватить его за пояс, сбить на землю и прижать коленом.

— Ты куда?

— Я его... я...

Я ударил его ладонью по лицу. Раз. Второй.

— Дыши.

— Пусти!

— Дыши, сказал.

Он вдохнул. Потом ещё раз. Перестал рваться.

— Ножом потом. Сейчас копьё.

Я поднял его и толкнул обратно в ряд.

Рябой стоял крепко, но я видел: он тоже не знает, как правильно рубить то, чему не больно. Он привык к живым. Живой отступает, закрывается, бережёт руку, бережёт живот, боится железа. Этот не берег ничего.

Метка под одеждой холодно отозвалась. Не на мертвеца. На силу, которая его подняла.

Значит, среди врагов был Моранович. Кровный. Или достаточно близкий к роду.

Мертвец тем временем почти вырвал копьё у новобранца. Человек кричал, остальные мешали друг другу.

Я сказал Косарю:

— Прижать к забору. Всеми копьями. Поднять и давить. Потом голову.

Косарь посмотрел на меня одним глазом.

— Уверен?

— Нет. Но лучше, чем колоть в брюхо.

Он принял решение сразу.

— Рябой! Нечай! Со мной. Остальные — копья вниз! Не в живот, в грудь, плечи, ноги! Давить к забору!

Мы втроём собирали десяток почти руками. Гридю поставили в середину.

— Щит вверх, — сказал я ему. — Не думай. Просто дави.

— Я понял.

— Не понял. Но дави.

Вьюн получил копьё обратно, встал справа от меня и уже не шутил.

Мертвец повернулся к нам. Косарь первым ткнул его в грудь. Я ударил ниже, в бедро, Рябой — в плечо. Остальные добавили. Древки заскрипели. Мертвец дёргался, шипел, пытался ухватиться за копья, но его подали назад, потом ещё, потом прижали к забору так, что доски затрещали.

— Держать! — орал Косарь. — Держать, мать вашу!