Он выхватил топор у Ломтя, шагнул сбоку и ударил по шее. С первого раза не вышло. Со второго голова повисла. С третьего упала в снег.

Тело ещё дёрнулось. Потом обмякло.

Метка не дала ничего. Мёртвое не платило.

Несколько человек стояли и смотрели на тело. Гридя дышал так, будто тащил соху через болото. Вьюн сглотнул.

Косарь повернулся ко мне. На лице у него не было улыбки. Только быстрый взгляд: уважение, злость, расчёт.

— Работает, — сказал он.

— Похоже.

— Ещё раз полезешь учить моих людей без меня — выбью зубы.

— Могу молчать.

Он посмотрел на убитого мертвеца, потом на остальные десятки, где уже начиналась настоящая беда.

— Не молчи. Сначала мне говори, чему учишь. Потом говори им. Если херню скажешь — выбью зубы за херню.

— Понял.

— Не понял. Работай.

Вокруг строй сыпался.

Другие пешие десятки встретили мертвецов хуже. Многие побросали длинные копья после первого рывка. Кто-то пытался рубить мертвецов мечом в грудь и живот. Кто-то колол, отступал, спотыкался, падал. Пять поднятых тел рвали людей не силой, а страхом и непониманием. Один мертвец вцепился зубами в лицо новобранцу. Другой, с перебитой ногой, полз и держал человека за сапог, пока тот орал и бил его по спине.

А с дальней улицы уже вылетели конные.

Морановичи были не беспорядочной толпой. Коней они держали хорошо. Кто-то тащил мешки, кто-то вёл лишнюю лошадь, кто-то прикрывал отход. Несколько всадников сразу развернулись к нашим. Навстречу им двинулись конные десятки Береста. Удар вышел тяжёлым. Лошади столкнулись, люди закричали, одно копьё сразу сломалось о щит.

Когда первый человек умер рядом, метка под одеждой шевельнулась. Слабо. Не так, как после моей собственной платы. Чужая смерть проходила мимо, но часть силы всё же доставалась знаку.

Потом ещё.

Смертей стало больше.

Косарь уже орал другим:

— Как мы! К забору их! К стене! Копьями давить, головы снимать!

Рябой подхватил:

— Не бросать древки! Кто бросит — сам пойдёт вместо копья!

Мы брали второго мертвеца уже быстрее. Третий достался соседнему десятку. Они сначала путались, но увидели наш порядок и повторили. Десятники сгоняли своё стадо обратно в ряды, били по спинам, ставили щиты, заставляли держать древки. Мертвецы оставались страшными, но перестали быть непонятными.

Погибли всё равно многие. Позже я узнал — десять новобранцев. Все из других десятков. В основном те, кто побежал, полез один или застыл. У нас в десятке не погиб никто.

Когда четвёртый мертвец рухнул без головы, Вьюн вдруг выдохнул и сказал:

— Пахан, слева ещё один!

Я не сразу понял, что он мне.

— Кто?

— Ты! Пахан, говорю, слева!

— С чего это я пахан?

— А кто? Косарь десятник, Рябой старший по морде, а ты пахан по мертвякам.

Рябой даже в бою нашёл время сказать:

— Звучит мерзко. Значит, прилипнет.

Косарь рявкнул:

— Потом обнюхиваться будете! Слева держать!

Кличка действительно прилипла.

После мертвецов пешие приободрились. Не стали храбрыми. Просто поняли, что могут не умереть сразу. Этого хватило, чтобы начать помогать коннице. Длинные копья пошли в дело против лошадей. Всадника не надо было убивать. Достаточно заставить его свернуть, замедлиться, потерять место, попасть под удар нашего конного.

Морановичи поняли это тоже.

И тогда я увидел его.

Он сидел на коне у дальнего двора, где горела крыша. Доспехи на нём были лучше, чем у остальных: тёмные пластины, хороший шлем, на плечах мех. Рядом держались двое всадников. Один с копьём, другой с коротким луком. Они не грабили. Не рубили крестьян. Прикрывали его.

Сам он смотрел на мёртвое тело у плетня.

Тело дёрнулось.

Метка под моей кожей отозвалась резко. Не силой Числобога. Чужой силой, холодной, тяжёлой, родовой.

Мертвец поднялся.

Конник повернул голову в мою сторону.

Слишком быстро. Слишком точно.

Он увидел меня. Или метку. Или то, что было на мне после всех смертей.

— Лысого! — крикнул он своим. — Убейте лысого!

Двое всадников развернулись ко мне.

Вот и всё. Ещё немного, и моя легенда кончится. Не прямо здесь, так через тех, кто уйдёт.

Я потянулся к мере.

Не к большой перемене. Не к чуду. К короткому куску времени, который Числобог иногда давал за боль и цену. Сердце ударило не туда. Мир дёрнулся назад. В груди вспыхнуло так, будто внутри разжали старую рану.

Я оказался на несколько вдохов раньше.

Крик ещё не успел сорваться с губ Морановича. Двое его людей ещё смотрели в другую сторону. Я уже знал, куда они повернут.

Я бросил щит у забора. Длинное копьё тоже. С мечом пришлось мириться: он бил по бедру, но снимать было некогда. Сулицу оставил в руке. Дым помогал. Кони шарахались от огня и мертвецов. Люди смотрели туда, где громче кричали.

Я пошёл в обход, низко, почти бегом.

Первого прикрывающего я не трогал. Он смотрел на то место, где через несколько вдохов должен был увидеть меня. Второй, с луком, заметил движение слишком поздно. Он начал поворачивать коня, но лошадь ступила на горящую жердь и дёрнулась. Стрела ушла в сторону. Я врезался ему в ногу плечом, ударил сулицей по колену коня не остриём, а древком. Конь шарахнулся, всадник потерял равновесие. Добивать его я не стал.

Моранович понял опасность уже тогда, когда я был рядом.

Он успел поднять руку. Не с оружием. С силой.

Ближайший мертвец дёрнулся ко мне.

Я прыгнул на конника сбоку. Если бы он был простым всадником, может, удержался бы. Но он творил свою работу и на миг отвлёкся. Я ударил его в бок, вцепился в ремни, потянул вниз. Он удержался в седле, ударил меня локтем по лицу. В глазах потемнело. Конь пошёл боком, давя меня плечом. Я едва не попал под копыта.

Моранович выхватил короткий клинок.

Первый удар прошёл по кольчуге и отбил дыхание. Второй я принял на предплечье. Боль сразу стала горячей. Я вцепился в его руку обеими руками, повис на ней всем весом и всё-таки сорвал его из седла.

Мы рухнули в снег, сажу и чужую кровь.

Он был сильнее, чем я ожидал. И опытнее. Попытался ударить коленом, попал в бедро, развернулся, едва не вышел сверху. Я не стал бороться честно. Вцепился зубами в край его ладони, он дёрнулся, и этого хватило. Нож вошёл ему под подбородок, но неглубоко. Он захрипел, ударил меня лбом в лицо. Я провёл ножом ещё раз, уже по горлу.

Кровь пошла горячая.

Метка раскрылась.

Я на миг перестал слышать бой. Родовая смерть дала знаку больше, чем простые смерти рядом. Сила вошла резко, почти больно. В руках появилась дрожь, в голове — уверенность, от которой легко ошибиться.

Мёртвое тело за моей спиной поднялось.

Я понял это поздно. Обернулся уже тогда, когда оно бросилось.

Нож не годился. Меч я не успевал достать. Я выставил сулицу.

Не хотел показывать её. Не здесь. Не при наёмниках, не при волхвах, не после крика Морановича.

Но выбора не осталось.

Острие вошло мертвецу под рёбра. Тело дёрнулось, как живое от сильного удара. По древку прошла сухая дрожь. Мертвец захрипел без горла, попытался дотянуться до меня, но сила ушла из него сразу. Он упал в снег уже просто телом.

Я выдернул сулицу.

Рядом кто-то закричал. Не от страха. От победы.

После смерти Морановича поднятые начали слабеть. Не все сразу, но достаточно, чтобы люди заметили. Вражеские всадники тоже заметили. Их порядок сломался. Один попытался уйти через боковую улицу, но там уже стояли наши пешие. Копья опустились. Конь встал на дыбы. Всадника стащили вниз.

Другие повернули к полю. За ними бросились наши конные.

Двое или трое всё-таки ушли. Остальных прижали. Кого убили на месте, кого сбили с коня, кого связали. Пятерых взяли живыми. Позже Берест сказал, что восемь морановичей лежат мёртвыми. Пленных били, но не убивали. Их надо было вести в Меров.

Бой закончился не сразу. Он распался на отдельные крики, тушение, добивание, перевязку, поиск своих и чужих.