Наёмники потеряли одиннадцать пеших от мертвецов. Ещё пятеро были ранены, один тяжело. Из конных погиб один, двоих ранило. Наш десяток стоял весь. Уставший, грязный, напуганный, но весь.

Метка продолжала брать слабые толчки от чужих смертей. После Морановича даже это казалось лишним. Меня переполняло. Хотелось идти дальше, добить ушедших, найти ещё одного такого же, взять больше силы, больше меры, больше права на следующий бой.

В этот момент я почти умер.

Крестьянин выскочил сзади. Обезумевший, в одной рубахе, с обожжённым лицом и топором в руках. Я его не слышал. Не видел. Он не кричал. Просто ударил в затылок.

На его плечи сверху прыгнул Леший.

Старик возник из дыма и темноты, вцепился крестьянину в волосы и ухо, дёрнул всем телом. Топор прошёл рядом с моей головой. Так близко, что я почувствовал движение воздуха.

Я развернулся уже с ножом.

Крестьянин упал. Леший спрыгнул, оскалился, ткнул в меня грязным пальцем.

— Это первое.

— Стой!

Он уже исчез между людьми, дымом и санями. Через два шага его не было видно.

Крестьянин лежал на снегу и трясся. Топор валялся рядом. Я поставил ему ногу на руку, но не давил.

— Зачем?

Он поднял на меня глаза. Пустые, красные.

— Все там, — сказал он. — В избе. Жена. Две девки. Мать. Заперли и зажгли. А ты... ты стоял.

Я не стоял. Я убивал Морановича, без которого погибло бы больше. Объяснять это человеку, у которого только что сожгли семью, было бесполезно.

— Топор отпусти.

Он отпустил.

— Убей, — сказал крестьянин.

— Не сегодня.

— Тогда возьми. Я их всех резать буду. Всех морановских. Я всё буду делать. Только возьми.

К нам подошёл Косарь, потом Берест. Берест посмотрел на крестьянина, на меня, на топор.

— Он на тебя кинулся?

— Кинулся.

— Почему живой?

— Промахнулся.

Косарь покосился на меня, но промолчал.

Крестьянин поднялся на колени.

— Возьмите. Земли нет. Дома нет. Семьи нет. Возьмите.

Берест не стал долго думать.

— Как зовут?

— Якун.

— Оружие держал?

— Топор.

— Будешь держать копьё. Косарь, у тебя место есть?

Косарь сплюнул.

— Теперь есть. Если этот дурень ещё раз на своих кинется, я его сам закопаю.

— Значит, научи его, кто свои.

Так Якун попал в наш десяток.

Потом началась работа после боя.

Пленных связали. Трофейных коней собрали. Оружие с мёртвых сняли. Сани загрузили ранеными, потом мешками, потом тем, что Берест разрешил брать как добычу. Крестьянам помогали тушить избы и вытаскивать имущество, но наёмники не забывали подворовывать. В основном еду. Крупу, сушёное мясо, хлеб, если находили. Брать больше было почти нечего. У крестьян и до налёта лишнего не было.

Волхвы работали у саней. Молодой зашивал рану на бедре у конного. Старший шептал над тяжело раненным пешим, у которого живот был распорен так, что я бы в прошлой жизни не дал ему шанса. Здесь шанс ещё был, если бог или волхв соглашались.

Оба волхва поглядывали на меня.

Теперь уже не просто настороженно. Испуганно.

Они видели сулицу. Или то, что осталось от мертвеца после удара. Может, видели и больше. Старший волхв несколько раз смотрел в сторону Береста, но не подходил. Молодой держал руки слишком близко к груди, будто прятал дрожь.

Рябой подошёл, держа в руках чужой меч.

— Покажешь потом, как ты мертвяка сулицей положил?

— Нечего показывать. Повезло.

— Мне тоже можно так повезти?

— Найди мертвеца, который плохо стоит.

Рябой посмотрел на меня долгим взглядом.

— Врать ты всё ещё не умеешь.

— Зато молчать умею.

— Это да.

Вьюн появился с другой стороны.

— Пахан, а пахан. Если Якун ночью нас всех зарубит, это ты виноват будешь или Косарь?

— Ты первый дежуришь рядом с ним.

— Я так и знал, что доброта наказуема.

Гридя принёс мне воду. Просто протянул деревянную флягу и отвёл глаза.

— Ты чего?

— Пейте.

— Я сам могу взять.

— Можете. А я подал.

Он сказал это так, будто выполнил важное дело и теперь ждал, не ошибся ли. Я взял флягу.

— Спасибо.

Гридя облегчённо кивнул.

Косарь подошёл позже, когда мёртвым уже начали снимать головы.

Он встал рядом, посмотрел на сулицу, потом на меня.

— Я видел, как ты одного положил.

— Многие сегодня кого-то положили.

— Я не про живого. Про мертвеца.

— Повезло.

— Не начинай.

— Может, он был недоделанный. Может, сам сдох после смерти Морановича. Может, удар хорошо лёг.

Косарь молчал.

— Сделаю вид, что верю, — сказал он наконец. — Но сотнику доложу.

— Я бы на твоём месте тоже доложил.

— Хорошо, что ты не на моём месте.

— Почему?

— Потому что мои люди и так на тебя смотрят чаще, чем мне нравится.

Он сказал это спокойно, но без шутки.

— Я их не звал.

— Вижу. Поэтому ты пока с зубами. Просил бы — выбил.

Он посмотрел в сторону третьего десятка. Там двое наёмников держали своего десятника, пока волхв пытался остановить кровь из живота. Рябой стоял рядом с Берестом. Они говорили коротко. Рябой не спорил.

— Рябого переводят, — сказал Косарь. — В третьем десятке десятник животом наружу лежит, не жилец. Им нужен человек, который умеет держать людей. Ты будешь моим помощником.

Я посмотрел на него.

— Это Берест сказал?

— Это я сказал Бересту. Он согласился. Не радуйся. Помощник первым получает по морде, если десяток тупит.

— А если не тупит?

— Тогда получает вторым.

— Понятно.

— Нет. Но поймёшь.

Он повернулся уходить, но остановился.

— Люди тебя слушают. Мне это не нравится. Но пока от этого они меньше дохнут. Держи это так, чтобы мне не пришлось выбирать между пользой и порядком.

— Порядок важнее?

— Без порядка польза быстро начинает резать своих.

Он ушёл.

Я посмотрел ему вслед. Косарь был ревнивым, жёстким и опасным. Но дураком не был. С таким можно было работать. Осторожно.

Волхвы всё ещё смотрели.

На этот раз старший уже пошёл к Бересту. Медленно, будто сам не хотел идти, но понимал, что должен. Молодой остался у саней и следил за мной так, будто я мог услышать его мысли. Старший сделал пять шагов, остановился, оглянулся на сулицу, потом снова пошёл.

Из-за саней вылез Леший.

Он не кривлялся. Не прыгал. Не выл. Просто встал у старшего волхва на пути. Тот остановился сразу.

Леший поднял руку и коснулся двумя пальцами его бороды. Волхв побледнел. Молодой вскочил, но Леший даже не посмотрел на него.

Я не слышал, что старик сказал. Видел только, как губы шевельнулись. Одно короткое предложение. Может, имя. Может, грех. Может, обещание.

Старший волхв опустил глаза.

Леший повернулся ко мне и подошёл уже своей обычной кривой походкой.

— Два.

— Что два?

— Два спасения. А то бы сдали они тебя.

Я посмотрел на волхвов. Старший вернулся к саням. Молодой сел рядом и больше на меня не смотрел.

— Почему теперь не сдадут?

Леший захихикал тихо, почти ласково.

— Потому что Леший попросил.

— Ты попросил?

— Почти.

— Что значит “почти”?

Он показал зубы.

— Значит, вежливо.

Я не стал уточнять. Волхвы молчали, и сейчас этого было достаточно.

К утру деревня перестала гореть.

Она не спаслась. Просто огонь кончился там, где ему уже нечего было есть. Люди собирали живых, мёртвых, остатки вещей. Наёмники связывали пленных, грузили сани и спорили о добыче. Берест ругался с местным стариком, который требовал оставить крестьянам хотя бы одну трофейную лошадь. Берест оставил полмешка овса и сказал, что это больше, чем он обязан.

Мёртвого волхва нашли за старым гумном.

Не деревенского. Крестьяне сразу сказали: не наш. Никто его раньше не видел. Одежда на нём была чужая, дорожная, подбитая мехом. На поясе висели костяные счётные резы. На груди, под разорванной тканью, был знак Числобога.