Не успеваю я ничего сказать, как двери зала открываются, и люди начинают расходиться, освобождая ряды. Могу представить, что большинство девушек надеются оставить весь этот кошмар прямо здесь, в этой комнате.

Я знаю, что сама этого хочу.

— Готова идти? — шепчет Маттео мне на ухо.

Окинув взглядом опустевший зал, где больше нет ни судьи, ни приставов, ни Маркуса, я киваю и поднимаюсь. Ноги на удивление крепко держат. Ровно до того момента, пока я не оборачиваюсь и не вижу Сару Мартин.

Тело каменеет. Я полностью застываю, оказавшись лицом к лицу с тем единственным человеком, с которым просто обязана поговорить, но до сих пор не могла найти в себе сил.

Лучшая подруга детства.

Та самая, что внезапно вычеркнула меня из своей жизни после одной из ночевок.

Калеб, должно быть, прослеживает мой взгляд, потому что наклоняется и шепчет:

— Тебе стоит с ней поговорить, Айви. Вы обе заслужили этот разговор.

Я пытаюсь ответить брату, пытаюсь сказать, что хочу этого, что отчаянно жажду узнать, что именно произошло в те годы, хотя в глубине души уже знаю ответ.

Больше всего я боюсь услышать, что она винит меня.

Я знаю, что на ее месте винила бы. Я бы ненавидела этот дом, человека и ту самую подругу, которая с улыбкой провела меня в эти двери, хотя прекрасно знала о монстре, прячущемся внутри.

Я была слишком мала, чтобы понять, что отец лжет, когда называл меня «своей особенной девочкой» и говорил, что только я способна подарить ему любовь, которой заслуживает. Он дрессировал меня, заставляя верить, что любовь равна боли. Я не могла знать, что он калечит кого-то еще. Он убедил меня, что все папы так поступают со своими маленькими дочерьми, несмотря на слезы и задушенные крики.

И все же, глядя на бывшую лучшую подругу, понимаю: моя вина в этом тоже есть.

В конце концов, этого бы с ней не случилось, не будь она моей подругой.

— Птичка? — мягко зовет Маттео; Сара ждет моего шага.

Шумно выдохнув, я бормочу:

— Пойду поговорю с ней.

— Ты уверена?

В его голосе сквозит неприкрытое беспокойство. Повернувшись, я поднимаю руку и ласково глажу его по щеке.

— Я справлюсь. Со мной все будет хорошо.

Его взгляд лихорадочно бегает по моему лицу, прощупывая, ища малейшие признаки лжи.

— Как насчет того, чтобы вы прогулялись через дорогу, в парке? Поговорите, а мы с Калебом посидим на скамейке неподалеку, на случай, если понадобимся.

Мой милый, заботливый мужчина. Всегда защищает мое сердце и оберегает все еще неокрепшие крылья.

— Отличная идея.

Наклонившись, он оставляет невесомый поцелуй на моей щеке.

— Мы будем идти следом.

Калеб сжимает мое плечо.

— Киран сходит за едой. На Сару тоже возьмет, если она захочет. Ты справишься.

— Спасибо.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я опускаю руку и медленно направляюсь к Саре. С каждым шагом ноги становятся все тяжелее, а страх услышать то, что она скажет, нарастает как снежный ком.

Правду, которую я заслужила услышать.

Остановившись в паре шагов, мы просто смотрим друг на друга, пока я не прерываю повисшее напряжение тихим:

— Привет.

Ее губы трогает грустная улыбка, когда она вторит:

— Привет.

— Не хочешь прогуляться до парка через дорогу?

Она словно выдыхает с облегчением.

— С удовольствием.

Из-за журналистов, толпящихся у главного входа, мы с Сарой, Калебом, Маттео и Кираном выходим через заднюю дверь здания, минуя назойливых репортеров.

Мы идем в полном молчании — оно кажется одновременно невыносимо тяжелым и обманчиво легким, и противоречие сбивает мое бедное сердце с толку. Только когда мы вступаем на территорию парка, где щебечут птицы, а городской шум стихает, Калеб с Маттео оставляют нас с Сарой вдвоем. Киран отделился еще у здания суда, отправившись на поиски еды.

Мы делаем целый круг по парку, прежде чем одна из нас решается нарушить тишину. Мне стыдно признаться в своей трусости, но это была не я.

— Я видела твою маму в суде; она сидела позади него.

Ее фраза повисает в воздухе, обрушиваясь на грудь многотонной плитой.

Кивнув, я опускаю взгляд на туфли; наш и без того неспешный шаг замедляется еще больше.

— Это была Серена.

Сара слегка запинается, прежде чем снова подстроиться под ритм.

— Я видела, что она стояла рядом с ним во время интервью, но думала, что после того, как все жертвы заговорят и будут представлены доказательства, она перестанет его поддерживать.

Задрав голову, я щурюсь от яркого солнца и морщусь.

— Я все рассказала за несколько месяцев до того, как об этом узнала пресса. Сколько бы ни умоляла поверить, она осталась непреклонна. У меня еще теплилась надежда, что до нее дойдет, но...

— Мне жаль, Айви, — она делает глубокий вдох. — Зная, каким адом все это было для меня, даже представить не могу себя на твоем месте. Мама была моей главной опорой все это время. Не представляю, как бы я справилась без нее.

Горло сжимается спазмом, грозясь проглотить все слова еще до того, как они успеют слететь с губ.

— Я не знаю, с чего начать. Слышала, ты хотела поговорить... я просто... — резко остановившись, я понимаю, что больше нет сил переставлять ноги, а перед глазами все плывет от непролитых слез. — Прости, — судорожно выдыхаю я. — Когда я увидела твое имя в списке... то чувство вины...

Сара, сама глотая слезы, бросается ко мне, вцепляется в предплечья и яростно мотает головой:.

— Нет, не смей брать на себя вину. Это не твоя ноша, Айви.

— Но этого бы не случилось, если бы мы не дружили! — всхлипывая, я продолжаю давиться словами. — Этого вообще не должно было случиться.

— Не должно было, но это не твоя вина, Айви. Ни капли.

— На твоем месте я бы себя ненавидела, — выдавливаю я сквозь рыдания. — Я бы поняла, если бы ты меня ненавидела.

Очертания Сары перед глазами сливаются в одно сплошное размытое пятно. Шагнув ко мне вплотную, она тянется и вытирает слезы, но от этого они лишь катятся еще быстрее.

— Это я должна тебя утешать. Это был мой... — я не могу произнести это. Не могу произнести слово «отец».

Больше никогда.

Ни за что на свете.

Отныне он известен только как монстр.

— Айви, никто тебя не винит, милая. Мы все прекрасно понимаем, кто настоящий виновник. Все до единой.

Я изо всех сил стараюсь совладать с эмоциями, пытаюсь обуздать цунами, грозящее затопить с головой. Шмыгнув, я отстраняюсь, утираю глаза и не решаюсь заговорить, пока не почувствую, что смогу это сделать, не превратившись в лужу слез.

— Ты даже не представляешь, как много для меня значат твои слова.

— Это из-за этого ты ни с кем не разговаривала? — спрашивает она.

Не в силах выдавить ни звука, я лишь киваю, а затем из меня вырывается насмешливое фырканье, и я неопределенно взмахиваю рукой в сторону здания суда.

— Особенно на фоне всего того, что писали в интернете. Всего, что он говорил... и Серена тоже.

— Думаешь, ты когда-нибудь сможешь ее простить?

— Боже, нет. Она уничтожила все, что было между нами, в тот самый день, когда заявила, что не верит. Все, что было после — лишь очередные гвозди в крышку ее гроба.

— А как же Калеб?

Шумно выдохнув, я признаюсь:

— Ему очень тяжело. Не представляю, чтобы он когда-нибудь снова заговорил хоть с кем-то из них.

Сара качает головой.

— Неужели она правда ничего не знала?

— Сомневаюсь. Но даже если и знала, то наглядно продемонстрировала, как именно поступила бы — просто спрятав голову в песок.

Мы снова неспешно идем по аллее, когда Сара спрашивает:

— Как думаешь, что с ней теперь будет? Все же знают, чью сторону она выбрала.

Пожав плечами, я отвечаю:

— Я не желаю ей зла, но дни, когда меня хоть как-то волновало ее будущее, закончились в тот момент, когда она выбрала его.