Я обязана ему жизнью, как бы ни спорил с этим утверждением.

Как и своему психотерапевту.

Я созванивалась с ней каждый божий день на протяжении тех трех недель, пока будни состояли из бесконечных бесед с адвокатами и часов, проведенных перед телевизором, где крутили новости о моей истории и о других девушках, которые продолжали заявлять о себе. После первых, самых изнурительных недель я сократила количество сеансов до трех, а затем и до двух раз в неделю.

Мы все еще работаем в этом режиме. Оказывается, когда мир обсуждает твою травму, а изрядная часть людей решает назвать тебя лгуньей, мозг внезапно разблокирует целый новый пласт воспоминаний — просто чтобы доказать: да, это действительно было.

Этот аспект давался особенно тяжело, и я знаю, что Маттео тоже; просто никогда не признается в этом вслух. Но как могло быть иначе? Как могло не ломать его, когда он подходил, чтобы просто обнять меня, а в следующую секунду я видела перед собой не его, а нависающего отца? Как могло не бить по нему, если случайно брошенная им или Калебом фраза мгновенно отбрасывала в те времена, когда мне было шесть, и я слышала, как отец шепчет на ухо те же самые слова?

Это чертовски выматывает — видеть, как все ходят на цыпочках, боясь лишний раз вздохнуть, просто потому, что твой разум наконец-то позволил тебе вспомнить то, от чего так долго защищал.

Терапия, при всей потрясающей эффективности, имеет пределы. В сутках не так много часов, а человеческая психика способна переварить лишь определенный объем боли за короткий срок. Это тоже выматывает — по совершенно иным причинам, — но оно того стоит. Стоит продолжать приходить на сеансы, потому что потом самые жуткие кошмары перестают так часто преследовать тебя во сне. Триггеры, от которых раньше сносило крышу, начинают слабеть.

И вдруг ты понимаешь, что можно жить. Воспоминание становится переносимым.

Ровно до того момента, пока на поверхность не всплывает новое, и ты снова оказываешься в исходной точке.

Вот чего люди по-настоящему не понимают о травме. Это не просто одно крупное событие, о котором можно поговорить и забыть. Это тысячи мелких деталей и запутанных моментов, за которые цепляется мозг — как тысячи порезов от бумаги. Все они одинаково глубокие, из всех одинаково хлещет кровь, и каждый отчаянно нуждается во времени и внимании. Но у тебя всего две руки, чтобы попытаться исцелить их все разом. По крайней мере, я вижу это именно так.

В общей сложности заявили о себе тридцать семь девушек. Я не разговаривала ни с одной из них. Стыд и чувство вины за то, что боль причинил мой отец, сковывают язык и сердце.

Тридцать семь.

Тридцать семь искалеченных и извращенных детских судеб. Самой младшей было шесть.

Тридцать семь изнасилованных тел.

Тридцать семь разрушенных жизней.

Тридцать восемь, если считать его собственную дочь.

Из-за извращенного разума Маркуса Эллингтона пострадали тридцать восемь девушек — и это только те, кто нашел в себе смелость выступить и рассказать истории. Только те, кто вообще вспомнил, что с ними произошло.

Он втирался в доверие, манипулировал, преследовал и насиловал. Обладая властью тренера детской футбольной лиги, через которую каждый год проходила новая группа девочек, Маркус злоупотреблял каждой каплей авторитета.

Но окончательно крышку его гроба захлопнули фотографии.

Не уверена, что уместно слово «повезло», учитывая годы непрерывного насилия, которому я подвергалась в собственном доме. Но в тот день, когда окружной прокурор сообщил, что Маркус Эллингтон отправится за решетку до конца своих дней благодаря найденным фотодоказательствам, я почувствовала именно это.

Не хотела знать подробностей, не хотела давать мозгу очередную зацепку, но Калебу необходимо было знать все. Нужно было столкнуть разум с реальностью — чтобы навсегда разрушить образ того идеального отца, с которым он вырос. Поэтому я сидела на диване между братом и парнем, слушая о детской порнографии, обнаруженной на компьютере отца.

Некоторые снимки были скачаны с сайтов или из групп даркнета, в которых он состоял. Но другие...

Другие были способом заново переживать те пытки, которые он им устраивал.

Фотографии маленьких девочек, переодевающихся в раздевалках; фотографии в кабинете... и на всех их лицах застыл неподдельный ужас.

Маркус продолжал настаивать на невиновности, равно как и моя мать — ровно до того момента, пока не всплыли фотографии. С тех пор мы не видели ни одного интервью. Гневные посты в соцсетях, смешивающие мое имя и психическое здоровье с грязью, мгновенно прекратились.

Все стихло.

Никогда в жизни я не слышала от этого человека такой оглушительной тишины, и в ней было столько свободы.

Больше не пришлось выступать в суде и давать показания. Маркус Эллингтон признал себя виновным по тридцати восьми пунктам обвинения в сексуальном насилии над несовершеннолетними, тридцати восьми пунктам сексуальной эксплуатации детей, а также в хранении, производстве и распространении детской порнографии.

Слова, которые, как мне казалось в те изнурительные первые месяцы, я никогда не услышу, теперь громовым эхом разносятся по залу, пока судья зачитывает обвинения Маркусу.

— Суд приговаривает подсудимого, Маркуса Эллингтона, к пожизненному заключению в Департаменте исправительных учреждений Колорадо без права на условно-досрочное освобождение.

Кажется, будто весь зал одновременно выдыхает. Но я все еще не решаюсь обернуться и встретиться взглядом с кем-либо из других девушек. В особенности с той, мысли о которой тяжелее всего давят на сердце. С той самой, чье имя в списке вызвало у меня тошноту.

Маркус сгниет в камере, но это не изменит того, что он совершил. Не сотрет воспоминания, не прогонит кошмары, не сделает будни легче. Просто приносит облегчение мысль о том, что хотя бы в этот раз монстр оказался за решеткой.

Я кошусь в сторону. Киран Эшфорд сидит рядом с Калебом, в глазах блестят слезы.

Возможно, его монстр все еще на свободе, но брата накрывает волна облегчения от того, что мой наконец-то получил по заслугам. Киран выдавливает слабую улыбку и откидывается на спинку скамьи.

Есть лишь один человек, который не вздыхает с облегчением. Тот единственный в зале, кто все еще надеялся, молился и цеплялся за крошечную нить безумной иллюзии, что Маркус не монстр.

Серена Эллингтон сидит на ряду за столом защиты; губы и подбородок безостановочно дрожат.

Маттео прослеживает мой взгляд, тело каменеет. Он обнимает меня за плечи, притягивает ближе и нежно целует в макушку.

— Все кончено, Птичка. Все кончено.

Слегка отстранившись, я смотрю на свою опору и тихонько улыбаюсь. Он понимает, что приговор не решит всех проблем, и еще раньше сделал все, чтобы я не возлагала слишком больших надежд на то, что тюремный срок Маркуса станет панацеей. И он был прав. Да, я чувствую невероятное облегчение и безопасность, но это не способно исцелить ту глубокую, пульсирующую боль, которая навсегда поселилась в сердце.

Повернув голову, я тянусь к брату и крепко сжимаю его ледяную руку, пока на запястьях Маркуса Эллингтона защелкиваются наручники. Несмотря ни на что, он держит спину прямо, а подбородок высоко поднятым, пока его уводят из зала суда.

Это последний раз, когда я вижу отца.

Не знаю, чего именно я ожидала, но Калеб сидит неподвижно, как изваяние; взгляд намертво прикован к двери, за которой скрылся Маркус. Он стискивает зубы с такой силой, что я удивляюсь, как они до сих пор не искрошились.

Я не единственная, на кого все это повлияло. И Маттео — не единственный, кто взял на себя удар и помогал нести этот неподъемный груз. Калеб тоже пострадал. Он так и не стал прежним с моего дня рождения — с той самой ночи, когда элементы пазла сложились воедино, и он осознал, что отец — не просто отец, а нечто куда более страшное.

И, глядя на брата, становится страшно от того, насколько глубоко его это сломало.