Айви медленно поднимается. К моему потрясению, она перекидывает ногу через мои бедра и усаживается сверху, обхватывая лицо ладонями. Заставляет запрокинуть голову и заглянуть ей в глаза.
— То, что они натворили, — чудовищно. Они не заслуживали такого сына, как ты, да и вовсе не стоило заводить детей. Но это — исключительно их вина, Маттео. Дело никогда не было в тебе.
Эти слова бьют наотмашь, как физический удар.
В глазах начинает щипать, горло саднит от тщетных попыток подавить эмоции, но Айви продолжает неотрывно смотреть на меня, ожидая, а прикосновения настолько нежны, что сдерживаться больше нет сил.
Я хмурюсь, а голос звучит хрипло от обнажившейся уязвимости — такой, какую еще никому не показывал.
— Знаешь, каково это, когда ты не нужен собственным родителям? Насколько одиноко? Как больно? Я из кожи вон лез, Айви. Даже как-то заикнулся, что хочу стать врачом, а отец лишь поднял на смех. Они ненавидели меня. Само мое существование было им поперек горла. Понимаешь, что это сделало?
Слезы катятся по щекам, но Айви стирает их большими пальцами.
— Всю жизнь я чувствовал себя нежеланным, нелюбимым, всегда недостаточно хорошим. Даже сейчас, когда добился успеха, им глубоко плевать. Даже не поняли, что я перестал с ними общаться. Потребовались месяцы, чтобы это заметить. Месяцы, Айви.
Из груди вырывается сдавленный всхлип, ошеломляя меня самого.
— Они никогда не любили меня, — надломленно признаюсь я.
Айви прижимает меня к себе, обхватывает руками и начинает успокаивать нежными прикосновениями, нашептывая ласковые слова.
Ни с кем прежде я не терял контроль, никогда не рыдал взахлеб. Никогда не чувствовал себя настолько защищенным, даже рядом с Калебом, но в объятиях Айви позволяю выплеснуться тоске, в которой так долго тонул.
Откашливаю ее, словно воду из легких, пока Айви возвращает меня к жизни.
— Ты всегда был мне нужен, Маттео, — шепчет она прямо на ухо. — Всегда дорожила тобой, всегда берегла. И в моих глазах тебя всегда было достаточно.
Ее слова, миллиметр за миллиметром, стягивают края раны. Не до конца: она все еще кровоточит, но теперь хотя бы не дает рассыпаться на части. Думаю, так будет всегда, ведь самое невыносимое одиночество в мире — осознавать, что подарившие тебе жизнь люди считают не даром, а досадной помехой.
Одни молятся о детях, вымаливают ребенка у всех мыслимых богов. А мои родители получили его без малейших усилий — и ненавидели каждую секунду родительства.
Ввек не пойму, почему мать не сделала аборт: зачем обрекать невинное дитя на мучительное осознание собственной ненужности и нелюбви. Если бы не семья Эллингтонов, искренне не знаю, пережил бы я родительскую жестокость.
Молчание бывает столь же безжалостным, как и слова.
Порой я мечтал, чтобы они на меня накричали: так хотя бы признали факт моего существования. Хотя бы потратили крупицу энергии на разговор.
Я бродил по дому словно призрак: меня не замечали, не заговаривали. Обращали внимание лишь тогда, когда им было выгодно, а случалось подобное крайне редко. Пропадая в операционных, они без устали спасали чужие жизни, попутно губя мою.
Встреча с Калебом в школе стала спасением, и происходящее выжигает изнутри. То, что он до сих пор со мной не разговаривает; что даже не смотрит в мою сторону. Пусть заветное желание исполнилось и мы с Айви теперь вместе, взамен, кажется, я лишился частички души.
Пожалуй, только эту тему я не решаюсь обсуждать с Айви. Не хочу, чтобы она считала себя обязанной рассказать все Калебу, но именно поэтому он и держится отстраненно. Прекрасно чувствует ее недомолвки — и платит той же монетой.
Глупо и по-детски. Знай он, что именно она скрывает, возненавидел бы себя за подобное поведение. Но в том-то и загвоздка: Калеб даже не представляет, насколько серьезна тайна.
Сделав судорожный вдох, я смотрю в глаза девушке, которая всегда была рядом. Которая раз за разом пытается собрать меня по кусочкам. Помогает обрести целостность без участия родителей и старается заполнить зияющую пустоту тем светом любви, что горит между нами. Ведь именно ею — любовью — это всегда и было.
Любовь.
— Спасибо, что выслушала, — произношу я, едва справившись со шквалом нахлынувших эмоций.
— Спасибо, что доверился, — Айви ласково улыбается, склоняясь для легкого поцелуя. — И мне очень жаль, Маттео. Безумно жаль.
— Мне тоже жаль, Птичка, — тихо отзываюсь я. И причин тому великое множество.
Жаль, что меня не было рядом, чтобы защитить ее в детстве.
Что прячу боль оттого, что Калеб не знает правды.
Что сердце разрывается при мысли о нашем украденном, искалеченном прошлом.
Мы прижимаемся лбами друг к другу и замираем. Сейчас установилась такая тесная связь, какой не было еще никогда.
До одури хочется признаться: вывернуть душу наизнанку, прокричать об этом с крыш. Объяснить, что я влюбился в нее еще до того, как вообще осознал смысл этого слова. То пьянящее чувство переполняло грудь с самого раннего детства, а теперь оно лишь окрепло, расцвело. Я бы попросту не смог существовать в мире, где ее нет.
В этом весь мой мир.
Она — мой мир.
Айви — та самая. Единственная, с кем я всегда хотел быть. Та, кого буду лелеять целую вечность. Девушка, что вызывает на моем лице улыбку и остается рядом, когда плачу. Единственная, кто позволяет проживать каждую эмоцию без остатка.
Айви Эллингтон — та, кого я люблю всем сердцем и душой.
И мне хочется об этом сказать. До одури.
Признание уже вертится на языке, но я заставляю себя промолчать.
Пусть это произойдет в особенный момент, а не станет финалом эмоциональной исповеди. Нужно, чтобы она понимала: я абсолютно уверен в своих чувствах, как ни в чем другом за всю жизнь, в каждое произнесенное слово вложен глубокий смысл, и бросать их на ветер я не намерен.
Ведь Айви того заслуживает. Она достойна счастливого финала, прямо как в сказке, и я обеспечу его, чего бы это ни стоило.
И все же, когда смотрю в ее глаза, между нами что-то неуловимо меняется — воздух электризуется, а невидимый ток, связывающий сердца, пульсирует с удвоенной силой.
Дыхание подстраивается под один ритм, как и все остальное. Айви сглатывает, жадно ловя взглядом каждую черточку моего лица. Я отвечаю тем же и понимаю, что не в силах сдержаться.
— Это всегда была ты, Айви. Вот почему я так и не смог ни с кем встречаться. Сердце всегда принадлежало только тебе.
Она судорожно вдыхает. Огни ночного города подсвечивают ее со спины, превращая в сияющего ангела с ореолом вокруг головы.
— Мое сердце всегда билось лишь для тебя, — шепчет она, и во взгляде вспыхивает жар — та самая жажда, что копилась между нами неделями, а может, и долгими годами.
Опускаю руки Айви на бедра, мягко поглаживая кожу большими пальцами. Ее ладони нежно ложатся мне на живот, отчего мышцы рефлекторно напрягаются и вздрагивают.
Движения обоих неторопливы, полны осторожного исследования — мы все еще сдерживаемся.
Причины собственной робости мне прекрасно известны, да и мотивы Айви угадать нетрудно. Она ждет инициативы, но мне жизненно необходимо передать контроль, показать, что все будет происходить исключительно в ее темпе. Ощущение полной безопасности — моя главная забота.
Тонкие пальчики медленно забираются под рубашку. В то самое мгновение, когда ее кожа касается моей, я до боли прикусываю щеку изнутри, чтобы не застонать. Член твердеет так, что сводит мышцы, и я не сомневаюсь: она прекрасно чувствует пульсацию между своими бедрами.
Айви дышит тяжело и прерывисто; ладони миллиметр за миллиметром ползут вверх по груди, очерчивая рельеф мускулатуры и изгибы талии.
Повторяя этот маневр, я скольжу руками поверх джинсов и останавливаюсь на ее бедрах, слегка их сжимая. Айви едва не сводит меня с ума: восприняв жест как сигнал к действию, она начинает двигаться.
Я прижимаю кулак ко рту и впиваюсь в него зубами, потому что, боже правый, она трется прямо о мой пах. Взгляд прожигает насквозь, а на губах играет лукавая ухмылка от осознания эффекта, который производят эти движения.
