— Мог бы и поподробнее рассказать.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Вообще-то... идет просто отлично. На днях мы с Кираном болтали в раздевалке и подумываем устроить небольшую вечеринку для друзей и близких в честь релиза.

Айви сжимает мое бедро.

— Обязательно устройте. Вы заслужили этот праздник. То, что двое создаете... изменит судьбы людей.

От такой похвалы в груди разливается приятное тепло.

— Идея не моя. Я просто перенес ее в код.

Айви приподнимается, поворачиваясь ко мне всем телом.

— Маттео, ты воплотил ее в жизнь. Вы спасаете детей. Даете платформу, где можно безопасно сообщить о насилии, вызвать полицию или скорую. Именно благодаря тебе о нерадивых родителях, жестоких опекунах и садистах станет известно.

Если бы только нечто подобное существовало в те времена, когда помощь требовалась самой Айви.

Тяжело сглотнув, я тихо произношу:

— Надеюсь, от этого будет толк.

— Обязательно будет, — с жаром отзывается она.

— Спасибо за поддержку.

Айви тянется к моему лицу, ласково поглаживая колючую щеку большим пальцем. Я невольно прикрываю глаза, впитывая каждое мгновение нежности.

— Я всегда буду на твоей стороне, — шепчет она.

— Спасибо. Для меня это действительно важно, — я издаю короткий смешок. — Честно говоря, важнее всего на свете.

Почувствовав повисшую тишину, я открываю глаза и ловлю на себе ее пристальный взгляд. Сразу ясно: у Айви на языке вертится вопрос, а в голове бушует настоящая буря.

— Выкладывай, Птичка.

Она мнется, но ровно до тех пор, пока я не подталкиваю ободряющим взглядом. Хватает лишь немой просьбы, чтобы Айви на одном дыхании выпалила:

— Ты рассказал родителям?

Теперь понятно, к чему были сомнения.

Мышцы мгновенно каменеют, однако, заметив тревогу в ее глазах, я тут же заставляю себя расслабиться.

— Нет, и не собираюсь. Они не заслуживают того, чтобы разделить эту радость. Уж точно не такую.

Она кивает, закусив нижнюю губу. Заметив сжатые кулаки, Айви тянется к ним и накрывает ладонями, заставляя разжать пальцы.

Выдержав паузу, она тихо признается:

— Ненавижу их за то, что причинили тебе столько боли.

— То же самое я мог бы сказать и о тебе, Птичка. Вот только не знаю, на кого обрушить всю ярость, — отзываюсь я.

Айви тяжело вздыхает.

— Знаю, как сильно тебя это гложет.

Гложет невыносимо, куда сильнее, чем она может себе представить. Хочется просто растерзать того, кто это сотворил.

Вряд ли Айви осознает хотя бы малую долю того, как меня сводит с ума неведение. Как терзает то, что не знаю имени этого ублюдка, а она отказывается говорить. Но никогда не стану давить.

Лишь молча киваю в ответ: боюсь, стоит открыть рот — и я снова начну умолять ее признаться. В те первые недели просил постоянно, но она лишь сильнее замыкалась в себе, поэтому пришлось отступить.

Переведя дух, Айви возвращается к теме моих родителей.

— Не пойму, зачем они так поступили.

— В смысле — не любили меня и в грош не ставили?

— И то и другое, — честно отвечает она, не пытаясь отрицать очевидную правду.

Пожав плечами, я опускаю взгляд на наши сплетенные пальцы. На девушку, которая всегда была рядом, с которой делился самым сокровенным о семье.

— У тебя всегда получалось меня успокоить, когда речь заходила о них.

— Терпеть не могу твоих родителей.

Рассмеявшись от такого прямолинейного заявления, я подаюсь вперед и целую ее в висок.

— Знаю.

— Нет, я серьезно, — в ее глазах вспыхивает неподдельный гнев. — Ненавижу за то, как они с тобой обходились... и как продолжают обходиться до сих пор.

— Имеем что имеем.

— Но ведь это совершенно несправедливо!

Коснувшись губами наших сплетенных пальцев, я шепчу ей прямо в кожу:

— Знаю, Птичка. Как несправедливо и то, что произошло с тобой.

Откинувшись обратно на подушки, она на какое-то время замолкает. В задумчивости Айви смотрит на далекие огни Денвера, и тишину нарушает лишь шелест гуляющего в кронах горного ветра.

— Я же знаю, что о самом страшном ты так и не рассказал, — вдруг шепчет она.

Еще одна безжалостная правда.

— Разве я мог такое рассказать? — честно отзываюсь я.

— Мне ты можешь доверить все что угодно, — ласково возражает она.

— Некоторые воспоминания слишком мрачные, чтобы вытаскивать наружу.

Она лишь выгибает бровь — слова излишни. Одного взгляда достаточно, чтобы уличить меня в откровенном лицемерии. И, пожалуй, Айви чертовски права. Я ведь постоянно прошу ее раскрыть главный секрет, в то время как даже близко не коснулся собственных демонов.

Несказанные слова, жуткие истории — все подступает к горлу, отчаянно требуя выхода спустя целых двадцать лет.

— Ты правда хочешь это услышать?

— Больше всего на свете.

Я глубже зарываюсь в подушки, увлекая Айви за собой. Во время рассказа нельзя видеть ее лицо; я просто не смогу смотреть в глаза любимой девушке и ранить своей правдой. А то, что собираюсь произнести, несомненно причинит ей боль.

Точно так же, как собственное признание когда-то вдребезги разбило мое сердце.

Смотря на огни города, я заземляюсь, концентрируясь на том, как Айви прижимается к моему боку. На ее тепле. На мысли о том, что все пережитое в итоге привело к ней.

— До того как перебраться в Денвер, мы жили в Банффе. Был случай, когда я в одиночку отправился в поход и напоролся на медведя. Я был еще слишком мал для самостоятельных вылазок, и родителям ни за что не следовало меня отпускать. Как только опасность миновала, я помчался домой, но страху натерпелся до одури. Меня трясло как осиновый лист, по лицу градом катились слезы, а руки и ноги были исполосованы царапинами.

Айви сжимает мою ладонь — дыхание сбилось, но она все равно безмолвно просит продолжать.

Выдохнув из легких весь воздух, я выдавливаю следующие слова:

— Родители в кои-то веки осознали, что облажались. И то ли чтобы заглушить чувство вины, то ли чтобы просто успокоить меня, повели на местную ярмарку — она как раз приехала в город на праздники.

Айви напрягается.

— Я катался на карусели, сидел на одной из лошадок. Один круг — родители стоят и хмуро, без всякого энтузиазма машут в ответ, когда я пытаюсь привлечь их внимание. Следующий круг — они уже в телефонах, и в глазах мелькает блеск, который появлялся только при обсуждении медицинских случаев. А на следующем круге исчезли.

Воспоминания вновь пробуждают волну паники и отчаяния, накрывшую меня тогда. Я пытаюсь обуздать ее, пытаюсь проглотить, но как бы ни старался, голос все равно ломается, начиная звучать скрипуче, как гравий.

— Я слез с карусели, но нигде не мог их найти. Просидел на скамейке, где они стояли, до самого закрытия. И только когда подошел охранник и спросил, где родители, я понял — в этот раз все по-другому. Я продиктовал номера, но, разумеется, их телефоны были выключены.

Айви поворачивается; в глазах блестят слезы, когда она тянется дрожащей рукой к моей щеке. Впервые в жизни я не нахожу в себе сил посмотреть ей в глаза.

— Как оказалось, столкнулись два поезда. Сотни погибших, десяткам требовались экстренные операции. В ту ночь они спасли немало жизней, — отстраненно произношу я, в точности повторяя слова, которые они выдали, когда наконец соизволили появиться. — Охранник вызвал полицию, потому что было уже поздно. Я просидел в участке двенадцать часов, и все это время копы бросали на меня полные жалости взгляды.

— И что, не связались со службой опеки? — спрашивает Айви, едва сдерживая гнев.

— Связались.

Голос звучит холодно и совершенно бесцветно, ничуть не отражая ту бурю, что бушует внутри. Меня затянуло в водоворот, и, как бы я ни барахтался, вырваться из течения просто невозможно.

— И они ничего не предприняли? — ошеломленно уточняет она.

— Ни-че-го. Родители заявили, будто няня меня бросила, и смерили таким взглядом, что стало ясно: я должен подыграть. Никогда этого не забуду. Ни капли раскаяния на лицах — лишь беспокойство о собственной шкуре и о том, как бы чего не вышло с драгоценной репутацией.