Зайдя в квартиру, где мне предстояло жить, я изо всех сил сдерживала горестный стон. Все мне здесь было чужим. Благо в ней хотя бы было три комнаты. Я немного разложила вещи, но затем бросила это дело, закрыла дверь на замок и просто упала на кровать, давая себе вдоволь прорыдаться. Я старалась быть тихой, чтобы мои соседи не услышали ничего, оттого мои рыдания становились все более отчаянными. Меня ломало без Ретта как последнего наркомана. Мне хотелось просто набрать его номер и сказать, чтобы он забрал меня отсюда. Быть может у меня Стокгольмский синдром? Плевать, я хочу обнять его, я хочу услышать, что он этого не делал. В эту минуту я отчетливо осознала в какой ад загнала нас обоих. Я действительно влюбилась, полюбила его. Я ощущала свое отчаяние и беспомощность. Я словно идиотка хотела быть с ним даже зная, что он сделал. Все мои принципы просто исчезали стоило мне представить, что я должна жить с этой болью. Первый раз это было невыносимо, второй — смертельно.

Я не выходила из комнаты до самого вечера. Наконец, Мерфи не выдержал и постучался ко мне. Я открыла, не заботясь о своем внешнем виде. Он увидел мои опухшие глаза, красные щеки, растрепанные волосы и искусанные губы. Представляю, как ему было больно видеть, как я страдаю по Ретту. Впервые в жизни мне было плевать на то, что он думает и чувствует. Мне было очень хреново. Я бесстрастно смотрела в его лицо, не скрывая того, как мне плохо. Кажется, он сначала даже не знал, что сказать, растерявшись. Неужели он думал, что уехав я буду счастливо скакать от радости? Слишком много всего произошло и изменилось. Я изменилась.

– Это ты так принимаешь свободу?

С одной стороны я могла понять его раздражение и это фразу, а с другой меня взбесило то, каким тоном он это сказал. Во мне вдруг всколыхнулась злость и я выпалила:

– А ты думал, я буду скакать от радости, когда меня лишили того, кто стал моим воздухом?

Жестоко? Да, но он сам выбрал такой мотив разговора. Мерфи уставил на меня так, словно не узнавал вовсе, а затем так же зло выпалил:

– Он хладнокровный убийца. Вот он кто.

Слышать это было больно и неприятно, но почему-то я не ощутила своей вины.

– Ну так дай мне вдоволь прорыдаться из-за убийцы, которого я люблю.

Уверена мы оба не такой встречи ожидали. Я сказала ему это в лицо и продолжала смотреть на него, даже понимая, как жестоко поступаю сейчас.

– Может тогда тебе стоит к нему вернуться?!

От этих слов сердце вдруг радостно встрепенулось. Я вздернула подбородок и с вызовом сказала:

– Может и стоит.

– Ты бредишь. Иди отдыхай лучше. Не буду тебя беспокоить.

С этими словами Мерфи ушел, а я снова захлопнула дверь. Я не могла уснуть до трех ночи. Пришлось выпить снотворное. Проснулась я уже к обеду. Я ощущала себя такой разбитой, что еще пол часа не могла подняться с кровати. Честно, я даже забыла про Дану. Конечно она не выдержала и сделала все дела прямо на полу комнаты. Прибрав, и дав ей корма, я вышла на кухню. На ней как раз суетилась мать Мерфи, готовя обед.

– Скоро будет готово, милая.

Я вдруг ощутила себя самой последней дрянью. Она такая милая женщина, которая чуть не погибла, а я рыдаю по тому, кто это сделал. закусив губу, я вышла в гостиную. Там был Дэвид, он собирал небольшой столик. Он знал, что я стою и смотрю на него, но не сказал ни слова. Помявшись, я тихо сказала:

– Прости за вчера.

Дэвид

Мне понадобилось не много времени, чтобы понять, что нас с Джин больше нет. Я очень ревнивый и смириться с тем фактом, что в мою девушку кто-то пихает свой член, пусть даже ей это не приносит удовольствия, я не смогу. Как и смириться с тем, что мы расстались из-за человека, к которому она вдруг начала испытывать чувства. Как можно смириться с тем, что тебя насиловали, били, унижали, заставляли делать то, чего ты не хочешь?! Как можно забыть это все? Как можно поставить это выше, чем то, что было между нами? Теперь я уже не уверен, что она вообще когда-либо меня действительно любила. Как там говорят? Любила бы первого, не появился бы второй. Тогда зачем все это? Зачем я говорю ей что несчастный случай с моей матерью это рук дело Грейсона? Пускай бы она осталась с ним и жили они долго и счастливо... Я просто не хочу, чтобы он жил счастливо. Если уж она и будет с кем-то, то с кем-то действительно достойным, а не с человеком, разрушившим наши отношения. Да, это эгоистично, это мерзко, но он не будет счастлив. Не с ней. Он будет страдать так же, как страдал я. Не могу я смириться, не могу я оставить все как есть, я бы еще и подставил его так, чтобы он потерял все, понять бы как это можно сделать. Эта злоба слишком сильная, чтобы отпустить ее просто так. Все еще были сомнения в том, что Джин после моих слов все равно останется с ним, но нет. Она позвонила и сказала, что план в силе и почему-то именно от этой мысли мне впервые за долгое время стало хорошо на душе. Потому что Джин будет рядом? Увы нет, потому что она бросит Грейсона и ему будет больно. Найдет ли он нас? Точно не сразу, мы продумали все до мельчайших деталей, даже если он и найдет нас, то к тому времени уже пройдет очень много времени. Я неправильно поступаю с ней, я понимаю это, но, наверное, на нее у меня тоже есть обида и даже не за физическую близость с ним, хотя это тоже, а за то, что она позволила себе испытывать чувства к тому, кто растоптал «нас». Это было для меня предательством. Благо мама быстро пошла на поправку и уже в скором времени мы были в дороге, предварительно сняв всю наличку, ходили с закрытыми лицами и не светили никакие документы. Мы передвигались на автобусах, переодеваясь внутри, потом на электричках, метро и в конце концов на самолете с поддельными документами. Мама переживала очень сильно, но я рассказал ей лишь минимум, который ей нужно знать — что я не преступник, но нам нужно укрыться вместе с Джин от настоящего преступника, у которого слишком много власти. Наконец мы были в безопасности, сняли квартиру, на три комнаты, потому что я понимаю, что каждому из нас необходимо личное пространство. Оставалось лишь дождаться Джин, которая прилетала уже завтра.

Мы стояли в аэропорту и высматривали Джин, тогда как я еще и пытался увидеть нет ли слежки, но кажется ее и правда не было. Наконец, появилась она и вместо радости, мое сердце заныло. У нас были такие открытые и искренние отношения, а что теперь? Обиды, боль и предательство. Я улыбнулся, потому что я как минимум рад тому, что она освободилась от плена, в который попала не по своей воле. Мы поехали в ту самую квартиру, но по дороге Джин молчала, а я же в красках рассказывал о нашем побеге, пытаясь заполнить ту неловкость, которая могла бы у нас возникнуть. Уже на месте Джин стала осматриваться, а после закрылась в комнате и пробыла там довольно долго, ровно настолько, что я стал переживать. Я постучал в дверь и спустя пару минут она открылась, а за ней стояла Джин, с красными и припухшими глазами. Было очевидно, что все это время она проплакала. Я сначала растерялся, а после мне стало так обидно. Интересно, по мне она хоть немного похоже убивалась или же нет? Мы поговорили, и я просто не узнавал ее. Резкая, расстроенная, а все, потому что ее оторвали от чудовища. Неужели она настолько пропиталась этим Стокгольмским синдромом, что не понимает очевидных вещей? Он не стоит ее слез.

Вновь оставив ее одну, я вышел на балкон, где нервно достал сигарету и закурил. Одна за другой затяжки облегчали мое расстройство и разочарование. Я пытаюсь понять ее, но не понимаю, мне не удается это сделать. Мы по-разному мыслим и мои принципы не сломались бы ни под каким натиском.

На следующий день, я отвлекся сбором обеденного стола, который купил вчера вечером, чтобы мы втроем смогли сидеть за ним. В квартире было не все необходимое, но зато цена была приемлемой, а докупить необходимое — это не проблема. Все это время Джин сидела в комнате, и моя мама уже даже стала спрашивать про нее, а что я могу ответить? Я не знаю, что у нее на уме, поэтому советовал ей самой спросить, но мама не хотела лезть и навязываться, как и я. Какого же было мое удивление, когда я услышал шаги за спиной и точно знал кто там. Не говоря ни слова я продолжил собирать стол, но молчание было нарушено.