— Это священная ткань, — сказал он наконец.

В доме кто-то шумно вдохнул.

Я почти рассмеялась.

Почти.

— Конечно.

Хравн посмотрел на меня.

— Ты не понимаешь обрядов этого дома, чужая женщина.

— Зато я понимаю, когда человек придумывает ответ позже вопроса.

Его глаза стали холодными.

— Эта ткань была заперта, потому что на ней нечистое.

— Удобно.

— Лив принесла её ко мне.

Имя ударило по дому.

Лив.

Лив Торстейндоттир.

Мёртвая, обвинённая, почти утопленная, но всё ещё удобная для чужой лжи.

— Она пришла после смерти Рагнхильд, — продолжил Хравн. — Говорила безумные слова. Держала эту ткань. Я забрал её, чтобы не дать скверне расползтись по дому.

— И поэтому спрятал под идолом с двойным дном? — спросила Гудрун.

Хравн повернул к ней голову.

— Не всё, что делают для богов, нужно показывать женщинам у очага.

Гудрун медленно улыбнулась.

Неприятно.

— А вот это ты зря сказал.

Эйрик поднял руку, не давая ей продолжить.

— Почему ты молчал?

— Потому что Лив была уже виновна. Её слова только усилили бы страх.

— Нет, — сказал Эйрик. — Почему ты молчал, когда Рагнхильд умирала?

Вот теперь Хравн впервые не ответил сразу.

Маленькая пауза.

Короткая.

Но дом услышал.

Тора подошла к столу.

Она двигалась медленно, будто каждый шаг давался больнее старых костей. Лицо у неё было серым. Не от усталости. От того, что человек слишком долго держал внутри правду, и она наконец начала ломать рёбра.

— Дайте мне посмотреть.

Эйрик повернулся к ней.

— Тора.

— Если хочешь правду, дай старой дурной женщине наконец сделать то, что она должна была сделать много зим назад.

Гудрун осторожно развернула ткань шире.

Запах поднялся сильнее.

Горький.

Тёмный.

Сухой.

У меня сразу сжало горло. Хельга зашевелилась у меня под рукой, и я заставила себя вернуться к ней: дыхание ровнее, пульс слабый, но не падает.

Живая.

Пока живая.

Тора наклонилась к ткани, понюхала, потом коснулась пятна пальцем. Не языком, слава всем богам и санитарному просвещению, которое я, похоже, всё-таки внедрила страхом.

Она долго молчала.

— Чемерица, — сказала она наконец. — Горький корень. И ещё… маковая слеза. Слишком много.

Дом молчал.

Кто-то из женщин прошептал:

— От боли?

Тора закрыла глаза.

— В малой мере — от боли. Чтобы роженица спала. Чтобы судорога отпускала. Чтобы сердце не билось как бешеное.

— А в большой? — спросил Эйрик.

Тора открыла глаза.

Смотрела не на него.

На ткань.

— В большой сердце путается. Руки холодеют. Человек просит воды. Рот горчит. Дыхание слабеет.

Я увидела, как лицо Эйрика стало белым.

Не всё.

Только под кожей, глубоко.

Но я уже знала эти признаки.

Он снова слышал Рагнхильд.

“Просила воды”.

“Горечь во рту”.

“Три дня умирала”.

— Ты знала? — спросил он.

Тора подняла голову.

— Я знала, что запах был не тот.

— И молчала?

— Да.

Одно слово.

Старое.

Тяжёлое.

В доме словно что-то просело.

Тора не оправдывалась сразу. И от этого её признание стало страшнее.

— Я дала Рагнхильд отвар, — сказала она. — Слабый. Такой давали женщинам после тяжёлых родов. Она кричала от боли. Крови было много. Я дала то, что знала.

— А потом? — спросил Эйрик.

— Потом ей стало хуже. Я подумала — роды забирают её. Такое бывает. Женщины уходят после родов, даже если сильные. Мы все говорим это, чтобы не сойти с ума.

Йорунн у стены крепче прижала к себе свою маленькую дочь.

Тора продолжила:

— Потом я почувствовала другой запах. Горький. Сильнее моего. Спросила, кто давал чашу. Мне сказали — Хравн благословил воду. Я… промолчала.

— Почему? — спросил Эйрик.

Голос был не громкий.

Но от него хотелось отступить.

Тора посмотрела на него.

— Потому что если бы я сказала, что чаша могла убить, ты спросил бы: почему я не поняла раньше? Почему я дала первую? Почему не стояла у её постели каждую минуту? Я испугалась, что смерть Рагнхильд повесят на мои руки.

Она сглотнула.

— А потом Лив пришла ко мне. С этой тканью. Сказала, что это было у постели. Что чаша пахла не моими травами. Что Рагнхильд звала её. Я велела ей молчать, пока не будет доказательства. Она сказала: “Если я буду молчать, следующей станет не женщина, а мальчик”.

Хальвдан.

Я почувствовала, как холод прошёл по спине.

Эйрик тоже понял.

— Что? — спросил он.

Тора не отвела глаз.

— Лив боялась за Хальвдана.

В доме кто-то охнул.

Хравн вдруг засмеялся.

Тихо.

— Старая вина красиво говорит, когда находит новую хозяйку.

Тора повернулась к нему.

— Не смей.

— Ты боишься моей правды, Тора? Ты сама сказала: ты дала первый отвар. Ты сама стояла у постели. Ты сама молчала, когда женщина умирала. Теперь ведьма принесла тебе удобное имя, и ты бросаешь свою вину к моим ногам?

Он говорил мягко.

Почти с жалостью.

И это было отвратительно.

Потому что часть людей дрогнула.

Я видела.

Тора виновата. Это правда.

Хравн умел взять правду и повернуть её острым концом туда, куда надо.

— Да, — сказала Тора.

Все посмотрели на неё.

Она выпрямилась.

— Я виновата. Я боялась. Я молчала. Я велела Лив ждать, и она умерла почти вместо меня. Но моя вина не делает тебя чистым.

Хравн перестал улыбаться.

— Твоими руками Рагнхильд получила первую чашу.

— А твоими — последнюю.

Тишина.

Слова упали точно.

Как нож на стол.

Эйрик шагнул к Хравну.

Тот не отступил. Но впервые я увидела — хотел.

— Ты давал Рагнхильд пить? — спросил Эйрик.

— Я благословлял воду для твоей жены.

— Ты давал ей пить?

— Я молился, пока женщины суетились вокруг её крови.

— Ты давал ей пить?

Третий раз.

Тяжёлый.

Хравн поднял подбородок.

— Я служил богам.

Эйрик ударил бы его.

Я видела.

Все видели.

Но он остановился.

Не потому что простил.

Потому что наконец понял: Хравну нужен удар. Нужно стать святой жертвой перед людьми. Нужна кровь на губе и возмущённый шёпот толпы.

Эйрик не дал.

Это было важнее кулака.

— Арни, — сказала я.

Мой голос прозвучал хрипло.

Бьёрн тут же повернулся к кладовой.

— Он спит.

— Разбудить.

— Ему нельзя.

— Мне нужно одно слово. Потом пусть спит хоть до весны.

Бьёрн посмотрел на Эйрика.

Тот кивнул.

Арни вынесли не сразу. Его не стали тащить к очагу полностью — только открыли дверь кладовой, чтобы он видел стол. Я подошла первой, проверила пульс, дыхание, повязку. Слабый. Но живой.

— Арни, — сказала я. — Слышишь?

Он открыл глаза с трудом.

— Опять… умираю?

— Не отвлекайся. Видишь ткань?

Свейн приподнял его голову.

Арни посмотрел на стол.

Сначала мутно.

Потом глаза стали яснее.

Страх сделал то, что не смогла боль.

— Она, — прошептал он.

— Громче, — сказал Эйрик.

Арни сглотнул.

— Она. Та. У Хравна. В ящике. Я видел.

Хравн тихо произнёс:

— Тебе было сколько? Десять зим? Одинокий трэлль, боящийся теней.

— Да, — сказал Арни.

Дом замер.

Он продолжил, задыхаясь:

— Я боялся. Потому и запомнил. Ты ударил меня тогда. Сказал, если скажу — вырежешь язык и бросишь воронам. Я… молчал.

Свейн сжал плечо Арни.

— Хватит, мальчик.

— Нет, — прохрипел Арни. — Пусть слышат. Лив не врала.

У меня закололо глаза.

Лив не врала.

Два слова.

Для неё, может быть, первые честные слова в этом доме после смерти.

Я вдруг почувствовала, как в груди что-то дрогнуло — не моё. Тихое. Болезненное. Почти облегчение.

Лив слышала.

Или я хотела, чтобы слышала.