— Глаза держи при себе. Сегодня будут люди.

— Какие люди?

— Мужчины ярла. Те, кто не был в доме, когда ты колдовала над мальчиком.

— Лечила.

— Им всё равно, как ты это зовёшь.

Она ушла, звякнув ключами.

Я посмотрела на Хальвдана.

Мальчик лежал ближе к двери, как я и просила. Не на сквозняке, но дальше от густого дыма. Спал. Жар, кажется, уже не поднимался так страшно, но слабость держала его крепко. Иногда он кашлял во сне, и каждый такой кашель отдавался у меня где-то под рёбрами.

Я всё ещё не сказала Эйрику о ночных голосах.

И каждый раз, когда смотрела на Хальвдана, эта тишина становилась тяжелее.

Но сказать без доказательств — значит подставить себя.

А если подозревать всех, нужно сначала понять, кто здесь кому брат, кто кому враг, кто кому улыбается перед тем, как сунуть нож под ребро.

Как оказалось, ждать долго не пришлось.

Ближе к полудню дом наполнился мужскими голосами.

Сначала с улицы донёсся смех. Не такой, как у воинов Эйрика — короткий, грубый, будто смех тоже должен быть дозирован. Этот был лёгкий, широкий, заразительный. Потом распахнулась дверь, в дом ворвался холод, запах мокрой кожи и свежего снега, и вошли несколько мужчин.

Впереди шёл тот, кто смеялся.

Светловолосый, высокий, но не такой тяжёлый, как Эйрик. Двигался свободнее, легче. На плечах мех, на поясе нож, в волосах капли тумана. Лицо открытое, живое, с улыбкой, от которой у женщин у очага сразу изменились глаза. Кто-то улыбнулся в ответ. Кто-то опустил взгляд, но не от страха.

Так улыбаются людям, которых ждут.

Он остановился у очага, скинул перчатки и обвёл дом взглядом.

Когда увидел меня, улыбка не исчезла.

Просто стала внимательнее.

— Так вот она какая, — сказал он.

Голоса стихли.

Я осталась сидеть на лавке, хотя все вокруг будто ждали, что я встану.

Не встала.

— Зависит от того, кого вы искали, — ответила я.

Улыбка стала шире.

— Ведьму, которая вытащила моего племянника из рук Хель.

По дому прошёл шёпот.

Племянника.

Значит, брат Эйрика.

Асгейр.

Имя всплыло в памяти вместе с рассказом Асты: брат ярла, улыбчивый, опасный, тот, кому выгодна слабость Хальвдана.

И вместе с ночным голосом:

“Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”.

Я не знала, был ли это он.

Но его голос сейчас был слишком приятным, чтобы ему сразу верить.

— Я не вытаскивала его из рук Хель, — сказала я. — Я заставила его пить воду и убрала меха.

Один из мужчин за его спиной рассмеялся.

Асгейр тоже.

— Слышали? Вода победила смерть. Надо будет сказать Хравну, он расстроится.

Тора резко подняла глаза.

Гудрун застыла у полки с чашами.

В доме стало опасно тихо. Шутить над Хравном, видимо, можно было не всем и не всегда.

Асгейр будто не заметил.

Он подошёл ближе. Стражник у моего угла напрягся, но не остановил его.

— Асгейр Ульвссон, — представился он, чуть склонив голову. — Младший брат сурового камня, который правит этим домом.

— Он знает, что вы так его называете?

— Конечно. Поэтому я пока жив.

Несколько воинов улыбнулись.

Я — нет.

Асгейр посмотрел на моё запястье. На верёвку. На следы. Улыбка стала мягче.

— Тебя всё ещё держат связанной?

— Нет, что вы. Это местное украшение.

Он коротко усмехнулся.

— Острый язык для женщины, которую вчера вели к воде.

— Говорят, перед смертью характер портится.

— А после?

— Пока проверяю.

Он сел на лавку напротив так легко, будто имел право сидеть где угодно. И, судя по тому, что никто не возразил, право у него было.

Гудрун подошла ближе.

— Асгейр.

— Гудрун. Ты всё так же смотришь, будто я украл твой лучший нож.

— Ты его украл. Три зимы назад.

— Я вернул.

— Сломанным.

— Но с историей.

Женщины у очага снова тихо засмеялись. Даже Сольвейг.

Вот так.

Эйрик входил — и разговоры умирали. Асгейр входил — и люди начинали дышать свободнее.

Я отметила это. И убрала поглубже.

Такие вещи важны.

Асгейр протянул руку, и один из его людей подал ему маленькую чашу.

— Мёд, — сказал он. — Для лекарки. Или ведьмы. Пока дом не решил.

Гудрун нахмурилась.

— Ей не положено.

— Тогда скажи, что это лекарство.

— От чего?

Асгейр посмотрел на меня.

— От плохого настроения.

— Оно у меня хроническое, — сказала я.

— Тогда пить придётся много.

Он протянул чашу.

Я не взяла.

Его бровь чуть поднялась.

— Боишься?

— Подарки здесь что-то значат, да?

Теперь он улыбнулся уже иначе.

Быстрее. Тоньше.

— Тебя успели научить.

— Я быстро учусь, когда меня пытаются утопить, связать или накормить подозрительным мёдом.

— Подозрительным?

— В этом доме даже вода требует проверки.

Асгейр рассмеялся. Громко, искренне на вид. Но глаза оставались внимательными.

— Брату будет нелегко с тобой.

— Ваш брат пока не входит в список моих забот.

— А кто входит?

Я посмотрела на Хальвдана.

Асгейр тоже посмотрел.

На мгновение его лицо стало почти нежным. Очень убедительно.

Слишком убедительно.

— Он упрямый мальчишка, — сказал Асгейр тише. — Весь в отца. Только улыбается реже, чем должен.

— У него жар третий день. Ему не до улыбок.

— А тебе?

— Мне вчера обещали воду вместо могилы. Я тоже пока не в настроении.

— Да, — сказал он. — Хравн умеет портить людям утро.

Имя годи прозвучало легко. Почти насмешливо.

— Вы его не боитесь?

— Боюсь, конечно.

— Не похоже.

— Я просто не позволяю страху носить моё лицо.

Красивая фраза.

Опасная.

Потому что с такой фразой легко поверить, что человек умнее остальных.

Он снова протянул чашу.

— Не подарок. Просто мёд. Поставлю здесь. Захочешь — выпьешь. Не захочешь — Гудрун потом скажет, что я перевожу добро на упрямых женщин.

Он поставил чашу на лавку между нами.

Я не притронулась.

— Ты правда не Лив? — спросил он вдруг.

Вопрос был сказан мягко. Не как обвинение. Не как у Эйрика. Скорее как будто он уже готов мне поверить, если я скажу хоть что-то убедительное.

От этого захотелось ответить.

Именно поэтому я не ответила сразу.

— А если нет?

— Тогда мне интересно, кто ты.

— А если да?

— Тогда мне интересно, почему ты изменилась.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Вы знали Лив?

— Все знали Лив. Дом полон людей, которые “знали” её, но никто, кажется, не слушал.

У меня по спине прошёл холод.

— А вы слушали?

Асгейр опустил взгляд на чашу с мёдом.

— Я был не тем человеком, которому она доверяла.

Ответ вроде бы прямой.

И ничего не сказал.

— Она была ведьмой? — спросила я.

— Ты спрашиваешь меня о себе?

— Я спрашиваю о Лив.

Он откинулся чуть назад.

— Лив была тихой. Слишком тихой для ведьмы. Ведьмы любят, чтобы их боялись. Она, кажется, больше боялась сама.

В груди кольнуло.

Чужая девушка. Чужое тело. Чужой страх.

— Тогда почему её повели к воде?

— Потому что когда дому страшно, он ищет того, кого легче всего бросить в море.

Я замерла.

Эта фраза была слишком похожа на правду.

Асгейр наклонился ближе.

— И потому что мой брат иногда выбирает порядок быстрее милости.

— Ваш брат вчера привёл меня к своему сыну.

— Потому что сын умирал.

— А вы бы что сделали?

Он улыбнулся.

— Я? Развязал бы тебе обе руки.

— Щедро.

— Практично. Если уж доверять ведьме жизнь ребёнка, глупо оставлять ей одну руку.

Я ничего не ответила.

Он нравился людям — это понятно.

Хуже: он говорил вещи, которые хотелось услышать.

Что Эйрик был жесток.

Что меня бросили бы в море из страха.

Что связанная лекарка — глупость.