Я подняла на него заплаканные глаза.

— Какой план?

Он взял моё лицо в ладони, вытер большими пальцами слёзы с моих щёк. В свете настольной лампы его глаза казались почти чёрными — глубокими, бездонными, затягивающими.

— Ты скажешь, что это ребёнок от Лисовского.

Я замерла. Слова не укладывались в голове, распадались на отдельные звуки, теряли смысл.

— Что?

— Скажешь, что это он отец. — Олег говорил быстро, чеканя каждое слово, будто вбивал гвозди. — Та ночь в командировке. Он был пьян, ничего не помнит. Это идеальное прикрытие, Лиля. Он сам поверил, что мог это сделать. И он поверит снова.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. В груди разрастался холод — липкий, тяжёлый, заполняющий всё пространство между рёбрами.

— Но это же ложь, — прошептала я. — Он и так заплатил. Он мучается, Олег. Я вижу это каждый день. Он себя ненавидит за то, чего не делал.

— А мне плевать, что он там чувствует, — отрезал Олег. В его голосе впервые проступило что-то, чего я раньше не замечала. Жестокость. Настоящая, неприкрытая жестокость. — Главное, чтобы он поверил. А он поверит, Лиля. Он уже заплатил тебе один раз за то, чего не было. Заплатит и второй. И будет платить всю жизнь, пока мы не соберём достаточно.

Я молчала. В голове было пусто, только этот холод разрастался, заполнял лёгкие, не давал дышать.

— Ты предлагаешь мне шантажировать его? — выдохнула я наконец.

— Я предлагаю тебе обеспечить наше будущее, — жёстко поправил Олег. Он встал, прошёлся по комнате, заходил из угла в угол, как зверь в клетке. — Думаешь, мне легко? Думаешь, я не рискую? Я каждый день на грани, Лиля. Каждый день я рискую свободой, чтобы мы могли когда-нибудь уехать и начать новую жизнь. А ты хочешь всё испортить из-за дурацких моральных принципов?

— Но это же... это подло, Олег. — Голос мой дрожал, срывался. — Он хороший человек. Он ничего плохого мне не сделал. Наоборот — он помогал мне, заботился.

— Лиля! — Олег резко развернулся, схватил меня за плечи, встряхнул так, что клацнули зубы. — Проснись! Какие, к чёрту, хорошие люди? Ты до сих пор не поняла? В этом мире нет хороших людей. Есть те, кто выживает, и те, кто проигрывает. Ты хочешь проиграть? Хочешь всю жизнь считать копейки, отказывать себе во всём? Хочешь, чтобы наш ребёнок жил так же?

Я смотрела на него и видела перед собой незнакомца. Красивое лицо, любимые черты — но внутри было что-то чужое, тёмное, страшное. Неужели он всегда был таким? Неужели я просто не замечала?

— Лисовский богат, — продолжал Олег, и голос его звучал всё убедительнее, всё настойчивее. — У него полно денег. Он может обеспечить тебя и ребёнка так, что ты и работать не будешь. Алименты, содержание, квартира. Это наш единственный шанс, Лиля! Понимаешь? Единственный!

— Но если он узнает правду? — прошептала я, хватаясь за последнюю соломинку. — Если сделает тест ДНК?

— Не сделает, — отрезал Олег. В его глазах мелькнула усмешка — самоуверенная, холодная. — Он же уверен, что это его. С чего ему делать тест? Он мужик правильный, совестливый. Он примет удар на себя, будет платить, заботиться. А даже если сделает — это будет не скоро. К тому времени мы уже накопим достаточно и уедем. Свалим куда-нибудь, где нас не найдут. — он снова сел рядом, взял мои руки в свои. Ладони у него были тёплые, сухие, такие знакомые. — Мы уедем, Лиля. Все вместе. Ты, я и наш ребёнок. Начнём новую жизнь. Там, где никто не будет нас судить. Там, где мы будем просто счастливы. Ты хочешь этого?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разрывается что-то важное. Последнее, что ещё держало меня на плаву. Последний островок совести, который сопротивлялся этому потоку лжи и предательства.

— Хочу, — выдохнула я. И эти слова прозвучали как приговор.

— Тогда слушай меня внимательно. — Олег придвинулся ближе, его лицо оказалось совсем рядом, я чувствовала его дыхание на своих губах. — Ты придёшь к нему завтра. Скажешь, что беременна. Что это от той ночи. Что не знаешь, как жить дальше. Плачь, рыдай, дави на жалость. Он мужик правильный, совестливый. Он поведётся. Обещаю.

Я кивала, впитывая каждое слово. Словно это была не моя жизнь, а сценарий для фильма. Словно я смотрела на себя со стороны — на эту жалкую, сломленную женщину, которая соглашается на самое страшное.

— Деньги будешь тянуть по максимуму, — продолжал Олег. — Сначала на содержание, потом на квартиру, потом на что угодно. Время есть — до родов ещё долго. Выжми из него всё, что сможешь. Поняла?

— Поняла.

— Лиля, — он взял моё лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. — Это ради нас. Ради нашего будущего. Ты веришь мне?

Я смотрела в его серые глаза и тонула. Тонула в этом омуте, из которого уже не выбраться.

— Верю, — прошептала я.

— Умница, — он поцеловал меня в лоб. — Моя умница.

Олег поехал домой.

А в моей голове крутились слова: «Это ради нас. Ради нашего будущего».

Я повторяла их как мантру, пытаясь заглушить противный голос внутри, который кричал: «Что ты делаешь, Лиля? Остановись, пока не поздно!»

Но останавливаться было поздно. Я уже сделала слишком много.

Я вспоминала его профиль — чёткий, красивый, идеальный — и думала о том, что, может быть, Олег прав. Может быть, действительно нужно быть жёсткой. Может быть, мир устроен так, что выживают только те, кто умеет идти по головам.

Завтра я пойду к Лисовскому. Завтра я скажу ему, что ношу под сердцем его ребёнка. Завтра ...

Утром я долго стояла под душем.

Горячая вода стекала по телу, смывала остатки ночных мыслей, но не могла смыть главного — того, что я задумала. Я смотрела на свой живот — пока ещё плоский, обычный — и пыталась представить, как он будет расти. Как внутри меня будет развиваться новая жизнь. Жизнь, которую я собиралась использовать как разменную монету.

— Прости меня, малыш, — прошептала я, касаясь пальцами влажной кожи. — Прости, что у тебя такая мать.

Я оделась тщательнее обычного. Строгий костюм, минимум косметики, волосы убраны в аккуратный пучок. Я должна была выглядеть как жертва — беззащитная, растерянная, не знающая, куда идти. Лисовский должен был поверить.

В офисе я прошла к своему столу, села, уставилась в монитор. Руки дрожали, в горле пересохло, сердце колотилось где-то в ушах.

Я ждала. Ждала, когда Лисовский придёт. Ждала, когда останусь с ним наедине. Ждала момента, когда переступлю черту, за которой нет возврата.

Он появился около одиннадцати. Прошёл мимо приёмной, коротко кивнул, скрылся в кабинете. Я смотрела на закрывшуюся дверь и считала удары сердца.

В час дня Ирина ушла на обед.

Я подождала ещё пять минут. Встала. Подошла к двери кабинета. Постучала.

— Да, войдите.

Я вошла. Закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, потому что ноги перестали держать. Лисовский поднял голову от бумаг. Увидел меня, и лицо его изменилось. Он всё понял ещё до того, как я открыла рот.

— Лилия? — он отложил ручку, встал из-за стола. — Вам плохо?

Я смотрела на него и молчала. В горле застрял ком, который не давал дышать.

— Лилия, вы меня пугаете.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Остановилась в двух шагах от него. Подняла глаза.

— Григорий Андреевич, — выдохнула я. — Я... я беременна.

Он замер. Весь, каждой клеточкой своего тела. Даже дыхание, кажется, остановилось.

— Что? — переспросил он тихо. Голос сел, охрип, будто он неделю не пил воды.

— Беременна, — повторила я. — От вас.

Я достала из кармана тест, положила на стол. Белая пластиковая палочка с двумя красными полосками лежала между нами, как приговор.

Лисовский смотрел на неё долго. Очень долго. А когда поднял глаза, в них стояли слёзы.

— Господи, — выдохнул он. — Господи, Лилия... Я не знаю, что сказать.

Я заплакала. По-настоящему. Не потому, что играла. А потому что ненавидела себя так сильно, как никогда в жизни.