Зигмар поразился. Он знал, что шаманы норсов могут повелевать стихиями, но ему никогда не доводилось видеть, как этот трюк проделывают прямо у него на глазах. Брансюйл смахнул оба шара с рук на землю, и они продолжали гореть, словно огонь поддерживали невидимые щепки. В считаные мгновенья в большой пещере стало тепло, начал таять снег и лед на доспехах воинов.

— Ты можешь создавать огонь? — удивился Зигмар.

— Я много чего могу, — ответил Брансюйл. — Огонь — меньшая из моих возможностей.

— Не стоит тебе столь небрежно демонстрировать свои великие силы, — предостерег Зигмар. — Тебя будут бояться.

— Меня и так боятся, — заметил Брансюйл. — И в большинстве случаев имеют на то основания, но сегодня меня опасаться не стоит. Эти огоньки обогреют нас, приготовят нам пищу и будут держать здешних хищников на расстоянии.

Зигмар кивнул и склонился над ближайшим горящим шаром. Сильный жар вскоре согрел его. Сначала воины не желали приближаться к странным огням, но пример Зигмара и голод сделали свое дело: люди собрались вокруг потрескивающего пламени и приготовили котелки.

Но гномы Аларика не желали воспользоваться ими для обогрева и приготовления пищи: они просто сели в глубине пещеры, тихонько разговаривали между собой на родном языке и жевали жесткий как камень хлеб. Зигмара печалило, что Аларик так гневливо отреагировал на колдуна-норса, но он понимал его враждебность. В бою против северян под Мидденхеймом его народ потерял немало воинов, и у гнома не было причин доверять Брансюйлу.

У Зигмара тоже, но необходимость заставила его сделать выбор в пользу весьма странного союзника.

Испускающие пар миски пошли по кругу, и как таял лед, так улучшалось настроение у людей, когда животы наполнялись горячей пищей. Зигмар вместе со своими воинами расположился вокруг ближайшего к устью пещеры огненного шара, от мерцающего пламени которого наскальные рисунки плясали, словно пьяные гуляки в праздничный денек.

Брансюйл тоже хлебнул из бутыли Леодана. Зигмар удивился, что талеутен предложил ему выпить, потому что тот первым обнажил клинок при упоминании о родине колдуна.

Леодан заметил это и сказал:

— Этот человек нас не убил, а теперь согрел нас. А это стоит глотка ракии.

Зигмар оценил незамысловатую логику и кивнул.

Разговор не клеился: каждый опасался распускать язык в присутствии норса. Если Брансюйл и обижался, то виду не подавал, а просто молча сидел, вытянув руки к огню.

— Кутвин, как думаешь, далеко ли Крелл? — спросил Зигмар.

Следопыт провел рукой по лицу, и Зигмар обратил внимание на то, как въелось в черты его лица изнеможение. Он помнил Кутвина совсем мальчишкой, с тех пор, как изловил его в свою Кровавую ночь — тот подглядывал тогда в Рейкдорфе; он по-прежнему с трудом мог примириться с тем, что самоуверенный бородатый охотник у него перед глазами был тем самым юнцом из его воспоминаний.

— Сложно сказать, — отвечал Кутвин. — Метель тут же заметает все следы, но, мне кажется, мы уже недалеко от него.

— Как же мы сможем изловить этого монстра? — вопросил Теон. — Он не устает, ему не нужно спать и останавливаться, чтобы поесть.

— Ты не прав, Теон, сын Орвина, — проговорил Брансюйл. — Он устает.

— Как так? — усомнился Горсет. — Он же мертв.

— Как мало вам известно… — улыбнулся Брансюйл. — Верно, чемпион Кхарната — мертвяк, и того злодея, который вернул его проклятую душу к жизни, нет больше. Вы видели, что случилось с остальным легионом мертвецов, когда император убил некроманта: все они рассыпались в прах. Но не только Нагаш претендовал на душу Крелла. Столетие назад ее затребовал Кхарнат, Кровавый бог, и власть его нерушима. Ненависть и ярость Крелла придают ему сил и поддерживали его тогда, когда пали все его сородичи. Но даже ненависть имеет пределы. Даже ярость остывает.

Мрачно светились глаза норса, и Зигмар не мог отогнать посетившую его мысль, что говорил тот, восхищаясь подобной силой.

— Так он слабеет? — уточнил Венильд.

— Слабеет, да, — согласился Брансюйл. — Но все равно невероятно опасен. Чтобы такое создание, как Крелл, ходило в мире смертных, потребовалась могущественная магия. Темная магия. Невидимая сила гробниц и могил, черных дел и кровожадных убийств. Именно поэтому он пришел в Чертоги — за гробницами мертвых королей, которых здесь тьма-тьмущая на каждой тропе и в мрачных долинах. Тут можно отыскать самую темную магию, но раз нет некроманта, который проводит и направляет ее, Креллу остается лишь грубо питаться из развороченных курганов. Подобная магия ограниченна и стара; она быстро исчезает, и его сила — малая доля прежней. Никогда не будет более удачного шанса прикончить его, чем сейчас.

— Значит, его можно уничтожить? — спросил Зигмар.

— Ничто в этом мире не вечно, — сказал Брансюйл. — Ни любовь, ни долг, ни — в конечном итоге — честь. Тебе это известно. Когда утром пурга утихнет, мы должны продолжить путь наверх, к краю огромного кратера, месту древнего звездопада, о котором не знают даже сыновья Грунгни. Там лежит в руинах затерянный город, форпост во имя позабытого завоевателя из Страны Мертвых. Он строился, чтобы служить вечной империи, но через сто лет был разрушен, и воспоминания о нем стерлись из памяти живых. В самом сердце города находится гробница величайшего полководца — воина, смертоносные энергии которого Крелл постарается заполучить, чтобы восстановить свою силу, возможно, даже увеличив ее. Гробницу охраняют сильные защитные чары, их так просто не сломать даже такому могущественному существу, как Крелл. Но со временем он справится.

— Значит, нужно остановить его, пока он не успел добраться до города, — решил Зигмар.

— Остановить не получится, он уже там, — сказал Брансюйл.

Несмотря на опасения встретиться с хозяином пещеры, воины Зигмара провели спокойную ночь и проснулись, согретые огнями Брансюйла, которые на рассвете разгорелись вновь. Ночью метель утихла, стояло ясное утро, тропу засыпало снегом. Зигмар застыл у входа в пещеру, глядя на расстилающийся перед ним горный пейзаж. Вершины перед его глазами были столь высоки, что могли легко затмить людские достижения, пережить всякое великое деяние, которое он мог бы надеяться совершить.

И город, к которому они отправятся, тому достаточное доказательство.

Брансюйл рассказывал о боге-императоре по имени Сеттра, чьи армии и флот однажды едва не завоевали весь мир. Правление Сеттры должно было продлиться до скончания времен, но, как все смертные люди, он умер, а его империя превратилась в позабытый миф. Какая разница, сколько земель завоевал правитель, сколько человек присягнули ему на верность, если он все равно умрет? Следом придут фигуры менее значительные, и все, что он построил, будет распадаться до тех пор, пока не исчезнет совсем.

Хоть Зигмар и понимал, что виной тому тщеславие, но его глубоко тревожила мысль, что после его смерти исчезнет все то, что он построил, за что проливал кровь. Он не жаждал бессмертия, как желал в сказании Сеттра, но ему не хотелось, чтобы все его достижения ушли в легенды, сказки о гордости и высокомерии, которые передают у очага старики и скальды.

Из пещеры вышел Аларик и почтительно кивнул Зигмару.

— Я размышлял над твоими словами, друг мой, — рассказал гному Зигмар. — Про горы.

— Что про горы?

— Глядя на них, человек ощущает себя ничтожным, — напомнил Зигмар. — Теперь я понимаю: мы так малы по сравнению с громадным миром.

— Некоторые люди больше других.

— Некоторые гномы больше других.

Аларик удивленно крякнул и сказал:

— Мы с тобой, Зигмар, связаны клятвой, и ничто и никогда этого не изменит, но тебе бы лучше сбросить этого колдуна со скалы — и дело с концом.

— Он тогда, наверное, растопырит свой покрытый перьями плащ и улетит.

— Я говорю серьезно, — заметил Аларик. — Ничего путного не выйдет, когда он рядом, помяни мое слово.

— Аларик, я все же не глупец, — отвечал Зигмар. — Я понимаю, что не следует доверять его искусству, но сейчас наша цель совпадает с его.