Герреон взглянул на шамана, и тот потащил ведьму к самому краю болота с силой, удивительной для такого усохшего, сморщенного старика.

— Нет тебе спасенья, — говорил Кар Одацен. — Темный князь занял место того, кого ты зовешь Герреоном. Вижу, ты понимаешь это, и мне отрадно знать, что ты осознаёшь, что сама породила его. Каково это — быть той, благодаря кому с криками ужаса отлетают в мир иной души, которые посылает туда Азазель? И скольких еще убьет он за свою бессмертную жизнь! Азазель — твое творение, и я благодарен тебе за это.

Ведьме хотелось окатить Кара Одацена презрением, но она знала, что тот прав. Это она превратила Герреона в сосуд, который шаман Железных волков наполнил пагубным злом и пороком, сделав легкой добычей для твари родом из мрака. Да, его сотворила она, и теперь вечно будет расплачиваться за это.

— Хватит разговаривать, — глухо произнесла ведьма.

— Никакого проклятия напоследок? — ухмыльнулся Кар Одацен.

— А смысл?

— Повод потешить самодовольство, которое подначивало тебя вмешиваться в дела, тебя не касающиеся, — предположил Кар Одацен.

— В этом ты ничуть не отличаешься от меня, шаман. Ты суешь нос в миропорядок и кончишь не лучше меня.

— Мне ведомо, как суждено умереть, — сказал Кар Одацен. — Я не боюсь.

Поверженная ведьма обмякла в железной хватке Герреона.

— Я делала все возможное для того, чтобы направить человечество по верному пути. И поступала так, как считала самым правильным на тот момент. Я бы снова так сделала.

— Как самонадеянно, — фыркнул Кар Одацен. — Оправдывать собственные действия — очень в твоем духе.

— Нет. Я не ищу оправданий.

— Ладно. — И Кар Одацен наклонился и поднял камень размером с кулак. — Пора тебе умереть.

Она видела, как блеснул в лунном свете металл, и глаза ее расширились, когда на грудь хлынула горячая кровь. Тело ведьмы начало биться в конвульсиях, Герреон держал ее прямо. Ей было так больно от удара кинжалом, а Кар Одацен ударил ее в висок: камень проломил кость и вонзился в мозг. Кровь полилась теперь уже по лицу.

Жизнь вытекала из нее, и губы ведьмы беззвучно шевелились. Но прежде, чем ее настигла смерть от двух ран, Герреон перевернул ее вверх ногами и окунул головой в болото Брокенвалш.

Черная вода хлынула в рот, смешиваясь с кровью. Нестерпимо пульсировала болью голова, и ведьма забилась в руках убийцы. Было темно, но сквозь пенящиеся воды она все еще видела на небе дрожащие луну и звезды.

Они хохотали, приведя в исполнение тройную казнь.

Выпрямившись в седле, Пендраг со снежного обрыва взирал на реку. Наверное, у потока было какое-то местное название, но на карте он значился как Большая Землераздельная река. За спиной лежала Империя, а впереди — неизведанная страна открытых негостеприимных просторов тундры, продуваемая всеми ветрами. С севера налетали ледяные шквалы, продирающие до самых костей. Пендраг смотрел, как остатки уничтоженного народа бежали по потрескивающему льду через реку.

Около тысячи человек выживших в ужасе топтались в грязи у самого берега: воины, конные, простой люд. Абсурдно и жутко то, что из целого племени остались только они. Армия Зигмара вела наступление беспощадно, не оставляя роппсменам ни единого шанса. Не уцелело ни одно поселение, все ценное было разграблено. День за днем погребальные костры коптили небеса черным тошнотворным дымом, и там, где прежде лежали плодородные зеленые равнины востока, теперь чернели выжженные пустоши.

Около сотни воинов в железных кольчугах и бронзовых шлемах пытались хоть как-то привнести подобие порядка в ряды беженцев, но то было совершенно безнадежное занятие. В мыслях людей царила лишь одна мысль — уцелеть, и бегство по еще не окрепшему льду казалось им гораздо лучше гибели от рук воинов Зигмара.

Раздался глухой треск, и лед провалился. Дюжины людей ушли под обжигающе холодную черную воду. Отягощенные скарбом, они камнем пошли ко дну. Мучимый жгучим стыдом, Пендраг закрыл глаза.

— О, слезы Шалльи, — прошептал Редван, с ужасом глядя, как женщины оттаскивали детей прочь от проломившегося льда, не в силах помочь тем, кто упал в воду. — Что же мы творим, Пендраг?

— Я уже не понимаю, что происходит, — честно признался тот, потирая лоб. Взгляд его был полон бесконечной скорби. За полгода, которые прошли с тех пор, как они выступили из Рейкдорфа, Редван постарел, сделался угрюм, глаза его больше не искрились плутовским огнем.

Пендраг знал, что и сам выглядит не лучше. Целительные силы, разрушившие черную магию некроманта, вернули молодость его телу, но он чувствовал смертельную усталость и хотел одного: забыться крепким сном. Бесследно исчезла полнота, которую он приобрел за годы прежней жизни в качестве графа Мидденхейма, и в сухопаром изнуренном мужчине также мало что осталось от того молодого человека, который вместе с Зигмаром выступил в великий имперский поход.

Пендраг с Редваном за время кампании повидали слишком много мерзости, чтобы по-прежнему оставаться молодыми.

— Надеюсь, это означает конец резне? — Редван махнул в сторону перепуганных людей внизу. — Роппсмены уничтожены. Должен же Зигмар хоть теперь прекратить бойню?

Пендраг не отвечал, он смотрел, как Зигмар и граф Адельхард наблюдают за жалкими остатками беженцев. Рядом с ними один из вождей удозов держал стяг Дракона, потому что после битвы у Росковы Пендраг отказался быть знаменосцем. На этой проклятой пустоши были убиты около трех тысяч воинов-роппсменов, причем даже раненых не пощадили. Раз подняв знамя Дракона, его не опускали до тех пор, пока в живых оставался хоть один вражеский воин.

Еще дважды они вызывали на бой поредевшее войско неприятеля, и оба раза Зигмар приказывал сражаться под кровожадным стягом. Страшной была бойня, и крики умирающих, жуть горящих деревень каждую ночь являлись Пендрагу в кошмарах.

— Не знаю, сколько еще я смогу выдержать, — проговорил Редван, зябко кутаясь в волчий плащ. — Это уже войной не назовешь.

Пендраг кивнул. Со свинцовых небес посыпал снег. По обе стороны от графа Мидденхейма под стягами племен стояли тысячи воинов в меховых плащах, готовые по приказу броситься на спасавшихся бегством роппсменов.

На ветру развевались клетчатые черно-белые флаги остготов и красно-золотые — азоборнов, куда менее многочисленные, чем пестрые знамена удозов, которые с кровожадной радостью шли в бой, стремясь отомстить за гибель графа Вольфилы. Повествование о его страшной смерти было рассказано и пересказано столько раз, что правда давно позабылась, ужас преступления роппсменов оброс совершенно невероятными подробностями.

— Тем легче найти оправдание тому, что мы здесь учинили, — как-то раз сказал Зигмар вечером Редвану, когда они собрались у костра, и Белый волк пересказал последние отвратительные вымыслы.

Зигмар и Адельхард по мерзлой земле двинулись в сторону армии, и Пендрага пробрал озноб при виде того, как одет император, точно презирающий лютую стужу. В воздухе кружили снежинки, дыхание вырывалось облачками пара, а Зигмар был одет только в тонкую красную тунику с вышитым на груди серебряным волком. Воины кутались в толстые меховые плащи, но император словно не замечал холодного резкого северного ветра, пронзавшего будто тысячей кинжалов.

После того как войско покинуло Срединные горы, лицо Зигмара ожесточилось. Смерть Вольфилы петлей сдавила ему горло. Волосы сделались тусклыми и истончились, он весь словно усох. В глазах стояла горечь утраты, они горели мрачным огнем, идущим из каких-то темных глубин его естества. На челе по-прежнему блестела корона, которую он забрал у Мората, и вместо молота Гхал-Мараз на поясе у императора висел длинный палаш с плетеной рукоятью, недавно принадлежавший графу Вольфиле.

Молот короля Кургана завернули в промасленную ткань и вместе с выкованной Алариком короной хранили среди снаряжения Пендрага, который неловко себя чувствовал оттого, что у него находятся столь легендарные предметы, но Зигмар пожелал сражаться с роппсменами оружием того, кого они так жестоко убили.