Зигмар вместе с Алойзисом с боем прокладывали дорогу к воину в черном плаще, но с каждым шагом на их пути вставало все больше мертвяков. В ужасной пародии на исцеление срастались переломанные кости и проломленные черепа. Со всех сторон на Зигмара напирали ходячие трупы, тянулись к нему разложившимися руками.

— Зигмар! — крикнул Кругар. — Пригнись!

Зная о том, что нельзя пренебрегать поданной в бою командой, Зигмар нагнулся, и над ним сверкнул вертящийся серебристый предмет. Император выпрямился и быстрыми ударами молота сразил двух мертвецов.

Взглянул вправо и влево в поисках новых противников. Никто не нападал. А почему, Зигмар понял только тогда, когда нашел взглядом их предводителя в черном плаще.

Умирала тварь, чья воля объединяла и наделяла силой страшное войско выходцев с того света.

Из груди монстра торчал меч Утенсъярл, который после великой победы в Мидденхейме омыли в Пламени Ульрика. Из мертвеца вырывались зловещие сполохи энергии, зеленый огонь струился из глаз, он еще силился удержать неминуемое разрушение. Тут к нему подскочил облаченный в доспехи воин и занес над костлявой шеей кавалерийскую саблю с узким лезвием. Клинок Алойзиса отыскал брешь над нагрудником мертвого воина и со всей силы обрушился на его шею.

Череп вместе с бронзовым шлемом, отделившись от тела, упал наземь и покатился вниз по склону холма. Из обезглавленного трупа взметнулся ввысь поток ледяной энергии, кости рассыпались, и по лесу пронесся призрачный злобный вопль.

Едва стихли отголоски жуткого крика, мертвое войско распалось. Недавно умершие попадали, как запойные пьяницы, а вставшие из могил воины-скелеты развалились, словно худо сделанные марионетки. Зигмар моргнул, когда рассеялся отвратительный полумрак и на смену сумраку, в котором они вели бой, пришел солнечный свет.

Император вдохнул полной грудью, чувствуя, как в легкие вливается чистый воздух, а не тот спертый и наполненный миазмами, которым приходилось дышать во время боя. Унберогены, черузены и талеутены удивленно взирали на то, как к земле возвращается жизненная сила. Победных криков было не слышно, ибо бились они просто во имя жизни.

Кругар подъехал к Зигмару, спешился и из груды ржавых доспехов и гнилого тряпья достал Утенсъярл.

Клинок сиял, словно новый, но граф все равно тщательно его осмотрел с двух сторон, чтобы убедиться, что на нем не осталось ни пятнышка мертвечины.

К ним подошел Алойзис.

— Как-то раз мои воины очень меня ругали, когда я метнул оружие в разгар боя, — вспомнил Зигмар.

— И правильно. Но я еще ни разу не промазал, — пожал плечами Кругар.

— Ты и раньше так делал? — поинтересовался Алойзис.

— Было дело, — признался Кругар. — Военачальнику не мешает иметь про запас один-два решающих трюка.

Алойзис кивнул и оглядел царящую в деревне мрачную разруху. Зигмар чувствовал боль своего графа как свою собственную. Здесь жили черузены, но ведь они тоже были народом Зигмара, народом Империи.

— Люди вернутся, — проговорил Зигмар. — Именно этого не дано понять тем, кто заключает договор с мертвыми.

— Надеюсь, что ты прав, мой господин, — сказал Алойзис. — Только боюсь, что скоро вера в это подвергнется серьезному испытанию.

Гованнон провел ладонью по холодному металлическому цилиндру, дивясь чудесной обработке: поверхность была совершенно гладкой. Даже самые лучшие и тщательно отполированные изделия, выкованные человеком, имеют недостатки и грубоваты на ощупь, причем не помогает ни бесчисленная шлифовка, ни полировка. Этот непонятный предмет был идеально гладким и, если Гованнон прав, вовсе не представлял собой декоративное украшение королевского дворца, а являлся чем-то поинтереснее.

— Что это, па? — допытывался Бизен. — Это что, кузнечные мехи, да, пап?

— Нет, — покачал головой Гованнон. — Сынок, это не мехи.

— Тогда что же это, во имя Ульрика? — вопросил мастер Холтвин, глядя на непонятный механизм широко раскрытыми глазами. — И зачем ты меня позвал?

Как только Гованнон бегло ощупал то, что отрыли из земли и привезли в Рейкдорф рыцари Альвгейра, он понял, что нужна помощь Холтвина. Он отправил за ним Кутвина, ибо знал, что тот не вытерпит и придет. Холтвин был лысеющим крепышом среднего роста с хмурым лицом и светлыми волосами. В молодости он славился мастерством в изготовлении луков и стрелял метко, но ратный путь воина оборвался в тот миг, когда копье зеленокожего пробило ему грудь и повредило левое легкое.

Воевать он больше не мог, а потому нашел применение ловким рукам в столярном ремесле и вскоре обнаружил такой природный дар, что быстро превзошел опытных умельцев с многолетним стажем. Он оказался истинным мастером своего дела, из-под его резца выходили настоящие произведения искусства, казавшиеся чем-то нереальным. Гованнон видел самые удивительные из его творений: изысканные столы и стулья, узорные буфеты и кровати. А кухонную мебель он делал настолько изящной, что ее даже было как-то неловко использовать для столь прозаических целей.

— Тот гном назвал это Громовиком, — сказал Гованнон.

— Его звали Гриндан Диплок, — напомнил Кутвин.

Гованнон отметил сквозящую в голосе молодого человека печаль. Потеряв зрение, кузнец научился мастерски распознавать правду по голосам. От Элсвит он знал, что разведчик спас и притащил в Рейкдорф гнома, который вскоре умер от тяжелой раны.

— Верно, так его звали, мастер Кутвин, — сказал Гованнон. — Приношу свои извинения. Ты спас его, и благодаря тебе он сохранил честь даже в смерти. Я знаю, каково это — потерять человека, которого с трудом спас.

— Нет, извиняться нужно мне, — возразил Кутвин. — Я же понимаю, что ты не имел в виду проявлять неуважение. Я просто хотел сказать, что пообещал доставить эту машину в родной клан Гриндана.

— Ты так и сделаешь, мальчик мой, — заверил Гованнон.

Затем слепец обошел вокруг машины и еще раз ощупал ее, пытаясь разобраться в конструкции устройства.

Пять длинных металлических цилиндров крепились на деревянной опоре, которая, в свою очередь, была установлена на сломанном двухколесном лафете. Гованнон определил, что все они были абсолютно одинакового размера, чего добиться очень и очень непросто.

Четыре из пяти цилиндров были отлиты превосходно и не имели ни дефектов, ни воздушных пузырей, это Гованнон определил, простучав железо молоточком для отделочных работ. Пятый же был на одном конце смят, словно его защемили меж громадных клещей, и Гованнон даже содрогнулся, пытаясь вообразить себе силу, способную сплющить такое великолепное литье.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, — заметил мастер Холтвин.

— Разве ты не понял? — изумился Гованнон. — Даже Бизен может догадаться.

Холтвин раздраженно вздохнул и сказал:

— Гованнон, я не любитель загадок, а обыкновенный мастер, так почему бы тебе просто не сказать мне, что это? Мне нужно закончить оружейную стойку для графа Альдреда, также я должен скруглить углы на панелях из орехового дерева перед тем, как закончить их.

— Я не сомневаюсь в том, что граф Альдред понял бы, будь он сейчас здесь, — сказал Гованнон и на миг умолк. — Перед тобой, мой добрый друг, находится то, что на гномьем языке зовется «бараг».

— И что же это такое? — спросил Кутвин, наклоняясь, чтобы осмотреть механизм.

— Вот именно, что? — выпалил Холтвин, теряя терпение.

— Громовик? — предположил Кутвин. — Так перед смертью назвал эту штуку Гриндан.

Гованнон улыбнулся и сказал:

— Я не слыву знатоком языка горного народа, но Вольфгарт рассказывал мне, как во время сражения в туннелях под Мидденхеймом у гномов в ходу было оружие под названием «барагдракк» — механизм наподобие мехов, который изрыгает огонь. Думаю, что барагом гномы зовут военную машину, напоминающую наши громадные катапульты.

Холтвин склонился над устройством и опытным взглядом оценил искусную обработку древесины, поразительную резьбу и инкрустации. Потом заметил: