Шаман кивнул, и военачальники севера провели лезвиями кинжалов по горлам добровольных жертв. Из сотни отверстых глоток хлынула кровь, и в честь великого бога сражений и крови зазвучали стоны, рык и вопли. Но одной только смерти было недостаточно, и клинки рассекли сухожилия и кость, отрубив каждую голову.

Кормак даже задохнулся, когда к нему в яму швырнули головы. Подпрыгивая на бугрящемся ковре из черепов, они обрызгали его рубиновыми каплями. Завывающие красные тучи высокими багряными спиралями взмыли ввысь, словно кровавые вихри, дотянувшиеся от здешних бедных пресных земель до обиталища богов.

Как бы Кормак ни желал во имя Кровавого бога очутиться во владении убийств и отсеченных голов, но нынче не ему пришло время взбираться туда, а чему-то очень древнему и куда более ужасному спускаться на смертную землю.

Кормак чувствовал, как оно переходит от своего существования к его, и, закинув голову, приветствовал перевоплощение Кхарната рвущимся наружу безудержным ревом кровавой преданности. Яма начала наполняться густой кровью, словно через невидимую прореху сюда хлынуло ее бездонное озеро. На небе вспыхивали разветвленные световые узоры, в яму ударяли багряные молнии. Вскипала кровь, стонала земля — это нечто древнее и жуткое извергалось в этот мир.

Давление в голове Кормака усилилось тысячекратно, он пронзительно закричал от мучительной боли, свалился на груду черепов и поплыл по кровавому озеру. Черепа и кровь поглощали его, он будто растворялся в них, и в плоти его пылали созидающие силы.

Слишком поздно он осознал свое заблуждение.

В этом действе ему вовсе не отводилась роль соратника бога Кхарната.

Ему предназначалось стать им.

Зигмар преклонил колени перед Пламенем Ульрика. Он знал, что этот день станет последним.

Это он чувствовал в ледяном холоде огня, пробиравшем его до костей, и читал то же самое знание в лицах окруживших его ста воинов, вместе с ним собравшихся в середине недостроенного храма. Даже Вольфгарт с Пендрагом были на грани, оттого что тоже чувствовали: этот день станет совершенно особым.

Зигмар ощущал в воздухе страшное давление, похожее на последний вздох перед тем, как опустится топор палача.

В траурном небе сверкали молнии, их красные прожилки оставляли слепящие остаточные изображения на сетчатке. У Зигмара носом шла кровь, и он видел, что не у него одного. Полученные в сражении порезы и раны кровоточили так, словно он только что их получил, душа ныла и болела. Он ощущал вкус крови и чувствовал ужасный запах, вроде того зловония, что летом распространяется вокруг выгребных ям. То был запах разложения и того, что вот-вот умрет.

— Сохрани нас Шаллья, что это? — дивился Редван. — Воняет почище дохлого тролля!

— Я-то думал, что это несет от тебя, парень, — проговорил Вольфгарт. — Твои Белые волки такие же косматые и обтрепанные, что дикари-черузены. Нынче вы — что натуральные северяне.

— Спасибо за комплимент, — ухмыльнулся Редван, прикрывая рот и нос рукой.

Зигмар уже познакомился с этим запахом в Серых долинах. Так воняли демоны. Этим утром он видел, что норсы и зверолюды собрались вокруг отвратительной ямы — раны на теле земли, целого бассейна с кровью, и ощутил страшную силу Темных Богов, которых вызывали враги.

Колонна вооруженных норсов уже взбиралась по виадуку к недостроенным башням наверху, но Зигмар не сомневался в том, что Пендраг и Мирза справятся с ними. Рунный клинок дополнил побратима, словно был частицей его души, об отсутствии которой он даже не подозревал.

— Кажется, сегодня нам придется туго. — Редван потирал снова кровоточивший порез на шее. Белый волк посмотрел на свинцовое небо и покачал головой. — Помнишь, мы говорили о женитьбе? Когда шли к Медной Крепости?

— Помню, — кивнул Зигмар, понимая причину печали друга. — И что же?

— Жаль, что я не поторопился с этим, — сказал Редван, и Зигмар удивился, увидев слезы на его лице. — Я даже не подумал. Полагал, что женюсь потом, но ведь для нас потом не будет, так? Есть только здесь и сейчас.

— Мы, Редван, управляемся со своей жизнью по мере сил, — заметил Вольфгарт. — Мы выбираем то, что считаем нужным, будь то хорошо или плохо. Держу пари: когда все это кончится, ты найдешь отличную девушку.

— Ты по-прежнему думаешь, что мы можем победить? — спросил Зигмара Редван.

— Я знаю, что можем, — твердо произнес Зигмар.

Редван вздохнул и поверх шиферно-серых крыш домов посмотрел на величественные горные пики, вздымающие к небесам свои вершины.

— В конце концов, какая разница, разве не так? — вопросил Редван. — То есть я хочу сказать, поглядите на земли, которые мы зовем Империей, они такие… вечные, а мы такие ничтожные… Что с того, если мы все здесь погибнем? Разве землям есть дело до того, какой король восседает на троне и объявляет себя их господином?

— Может, и нет, только мы всё равно должны воевать, — отвечал Зигмар. — Мы сражаемся за землю и всех тех, кто находится под нашей защитой. Если мы проиграем, умрут тысячи людей, ибо воины Темных Богов не остановятся, пока весь мир не предадут огню. Враг несет с собой смерть и хаос, тьму царства жутчайших кошмаров, которая поглотит все хорошее, что здесь есть. Но ты прав: в конечном итоге совсем не важно, живы мы или умрем.

— Как же так? — не понял Редван.

— Вот что важно: то, что мы здесь и сейчас, — пояснил Вольфгарт. — И противостоим злу.

— Непонятно. С каких это пор ты стал философом?

Вольфгарт пожал плечами:

— Я им не стал, но сердцем знаю, что мы должны попытаться остановить Кормака, или будет уничтожено все то, что мы любим. Медба, Ульрика. Если я не стану сражаться, они умрут. И мне не надо других причин, чтобы убивать этих мерзавцев.

Редван медленно кивнул.

— Тогда и мне этого хватит, — заключил он.

Хотя все раны Зигмара ныли, обещая еще большую боль, император улыбнулся словам Вольфгарта. Любовь к семье и стремление ее защищать — вот то, ради чего сражается воин, и это сильней всяких понятий о чести или славе.

Зигмар вдохнул горный воздух и почувствовал привкус окиси металла. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что от рун, высеченных на камнях стен, с шипением поднимается красный дым. Аларик говорил, что они неуязвимы для колдовства северных шаманов, но прямо на глазах у Зигмара камень крошился, обращаясь в песок. Уничтожить руны гномов могут только самые ужасные силы, и ледяная рука стиснула сердце императора. На солнце набежала тень, и мир поглотил мрак.

Гора Фаушлаг содрогнулась от оглушительного рева — вопля существа, более древнего, чем само время, и более жуткого, чем самый страшный кошмар. Люди с криками попадали на колени, их рвало кровью, ибо все их органы чувств оскверняло нечто совершенно враждебное смертным.

Зигмар почувствовал вкус крови и горелого мяса, мокрой шерсти и раскаленного железа.

А потом взглянул вверх и увидел худшее из возможного. И оно пришло за ним.

Пендраг пронзил грудь вопящего норса мечом — сияющим серебряным сполохом, зажатым в руке. Никакие доспехи не могли защитить от него, ни одному воину не выжить, столкнувшись с ним. Граф Мидденхейма сражался вместе со своим народом в самом сердце битвы: их вождь, их герой, их друг.

Граф Отвин десятками рубил врага своим громадным топором, на его мускулистом теле кровоточили многочисленные раны, лицо превратилось в густо-красную маску — это сочилась кровью кожа на висках, истерзанная шипами короны. Королевские клинки с воплями разили врага, и вместе с потом и кровью с их тел смывалась боевая раскраска.

Ютоны, блистательные в своих оранжевых туниках, копьями и мечами сражались с той точностью, которой не хватало братьям-тюрингам. Марий, которого все еще терзала боль от раны, полученной от адъютанта Бастиана, бился рядом с соратниками-графами — разил плоть и пробивал доспехи изящными взмахами восточной шашки.