Он помолчал.

— Чего вы хотите? — спросил он вдруг. — За вашу службу короне. За то, что вы раскрыли заговор. За то, что спасли королевство от гражданской войны. Просите.

Джейкоб и Алисия переглянулись.

— Мира, ваше величество, — сказал Джейкоб. — Только мира.

— А титулов? — усмехнулся король. — Земель? Золота?

— У нас есть все, — ответила Алисия, сжимая руку мужа. — Главное, что мы есть друг у друга.

Король смотрел на них долгим, задумчивым взглядом.

— Редкие вы люди, — сказал он наконец. — В моем мире все чего-то хотят. Власти, денег, славы. А вы хотите просто быть вместе. Прямо как в сказке.

— Иногда сказки сбываются, ваше величество, — улыбнулась Алисия.

— Иногда, — согласился король. — Но редко. Очень редко. Поэтому, когда они сбываются... их нужно беречь.

Он поклонился — король поклонился им, — и пошел прочь по аллее, освещенной факелами. Стражники последовали за ним, и скоро их силуэты растаяли в ночи.

Алисия и Джейкоб остались одни.

Он обнял ее — крепко, бережно, будто боялся, что она исчезнет, растворится в утреннем тумане, как привидение.

Она подняла голову и поцеловала его — долго, сладко, до головокружения. Звезды мерцали над ними, луна освещала дорожку к дворцу, и где-то вдалеке все еще играла музыка — тихая, прекрасная, как сон.

— Предлагаю переместиться в наши апартаменты, — сказал Джейкоб, беря ее за руку.

— Поддерживаю, — кивнула она.

Они пошли по аллее, освещенной луной, и тени их слились в одну — длинную, темную, неразделимую.

Герцог Монфортский стоял на коленях посреди камеры, и его тело сотрясалось в конвульсиях. Глаза закатились, показывая белки, изо рта шла пена, но губы все еще шевелились.

— Кровь Вэнсов... — хрипел он, и голос его, усиленный каменными сводами, разносился по всей тюрьме. — Кровь от крови... Плоть от плоти...

Стражник за дверью осенил себя знамением дрожащей рукой.

— Слышишь? — прошептал он напарнику. — Бесы в него вселились.

— Тише, дурак, — ответил тот, бледнея. — Еще услышит.

Из камеры донесся дикий, безумный смех. Он нарастал, превращаясь в вой, и стражники попятились от двери, хватаясь за алебарды.

— Слишком поздно! — закричал герцог, и его голос, искаженный болью и торжеством, разнесся по коридору. — Пламя уже горит! Проклятие запущено! Никто не спасется... Никто...

Он рухнул на каменный пол, и тело его выгнулось дугой. Письмена на стенах камеры засветились алым, пульсируя в такт его агонии.

— Она умрет, — прошептал герцог, и в последний раз его глаза — безумные, горящие — открылись. — А вместе с ней... весь ее род...

Потом свет в его глазах погас.

Но проклятие — запущенное, ожившее, жадное — продолжало жить.

Оно потянулось сквозь стены, сквозь землю, сквозь время — туда, где в королевском дворце спала та, чья кровь должна была стать последней жертвой.

 …Алисия проснулась от того, что метка на руке горела.

Она вскочила с кровати, зажигая свечу дрожащими руками. Пламя метнулось, отбрасывая на стены чудовищные тени. Ладонь пульсировала, будто под кожей билось второе сердце — горячее, чужое, живущее своей жизнью.

— Джейкоб, — позвала она, и голос ее сорвался на хрип. — Джейкоб, проснись.

Он мгновенно открыл глаза — привычка, спасавшая его не раз, — и посмотрел на ее руку. Его глаза расширились.

— Всеблагие, — прошептал он. — Что это?

Метка на ее ладони росла. Расползалась по руке, поднимаясь выше запястья, к локтю.

— Проклятие активировалось, — раздался голос из темноты.

Отец Бенедетто стоял в дверях, бледный, босиком. В руке он сжимал распятие — так сильно, что костяшки побелели.

— Святой отец? — Джейкоб вскочил. — Как вы…

— Я почувствовал, — ответил священник, переступая порог. — В часовне минуту назад зажглись все свечи, сами собой зажглись. Случилось что-то ужасное.

Он подошел к Алисии, взял ее за руку, посмотрел на Метку. Глаза его наполнились слезами.

— Это конец, — сказал он. — Герцог запустил ритуал самоуничтожения. Он принес себя в жертву — и проклятие, которое веками питалось кровью Вэнсов, теперь пожирает всех, кто связан с этим родом. Тебя, дитя мое. Твою сестру. Всех, в ком течет кровь Вэнсов.

— Нет, — выдохнула Алисия. — Нет, только не Лили. Только не …

— Мы должны остановить это, — сказал Джейкоб, хватая камзол. — Прямо сейчас. Есть способ?

— Не знаю, надо позвать королевского священника, — отец Бенедетто поднял глаза. — Где книга и шкатулка?

— Что?

— Шкатулка, которую передала вам Лили. В ней должен быть ключ к снятию проклятия.

Отец Бенедетто привел их в королевскую часовню, в которой уже все готовилось для обряда изгнания. Служки быстро расставляли канделябры под руководством королевского капеллана.

— Отец Бенедетто, — Алисия повернулась к священнику. — В каюте, на корабле, Книга назвала вас главным злодеем. Сказала, что вы хотите занять место герцога. Забрать силу себе.

Бенедетто перекрестился, потом горько усмехнулся.

— Она лгала, дитя мое. Как лгала всегда. Книга питается страхом. И лучший способ заставить человека бояться — убедить его, что друг — враг. Если бы ты мне не поверила, Алисия — проклятие сожрало бы тебя заживо. И Книга получила бы свою жертву.

— Как это работает? — спросил Джейкоб, чувствуя, как время утекает. Метка на руке Алисии уже достигла локтя. Черные линии, похожие на вены, ползли выше, к плечу.

— Кровь, — произнес капеллан, доставая кинжал — серебряный, древний, с рукоятью, украшенной теми же символами, что и на шкатулке. — И добровольная жертва.

Он протянул кинжал Алисии.

— Вы должна это сделать сами, дитя мое.

Алисия взяла кинжал. Она посмотрела на Джейкоба — в его глаза, серебристо-серые, полные ужаса и любви.

— Не бойся, — сказала она. — Все будет хорошо.

— Нет, — он шагнул к ней, схватил за руку. — Нет, Алисия, есть другой способ. Должен быть.

— Джейкоб, — Алисия коснулась его щеки, заставляя замолчать. — Доверься мне. Как тогда, на палубе. Помнишь? Ты спросил, верю ли я в тебя. А теперь я прошу — поверь в меня.

Он кивнул и отступил на шаг.

Алисия поднесла кинжал к левой руке — туда, где Метка пульсировала, как живая. Коснулась лезвием кожи.

— Я не боюсь, — прошептала она и полоснула по руке.

Кровь хлынула — темная, густая, почти черная в свете свечей. Она потекла по пальцам, капнула на шкатулку — и мир взорвался.

Алисия зажмурилась, чувствуя, как тело пронзает боль. Метка на руке горела, пульсировала, и сквозь закрытые веки она видела алый свет — такой яркий, что, казалось, он проникает сквозь плоть и кости.

— Алисия! — крикнул Джейкоб, пытаясь прорваться к ней, но невидимая сила отбросила его назад, прижала к стене. — Алисия!

Она открыла глаза.

Шкатулка раскрылась. Свечи в часовне взметнулись вверх, пламя их стало белым, и в этом свете Алисия увидела то, что лежало внутри.

Древний, пожелтевший, исписанный теми же письменами, что и на стенах склепа, свиток.

— Читай, — крикнул капеллан и затянул молитву. Отец Бенедетто вторил ему.

Алисия взяла свиток дрожащими руками. Развернула.

Слова были на древнем языке, но она понимала их — каждое, будто знала с рождения.

— «Я, Элеонора Вэнс, последняя жрица рода, перед смертью заклинаю…» — ее голос дрожал, но она читала дальше, чувствуя, как каждое слово отдается в Метке болью и освобождением.

Стены часовни задрожали. С потолка посыпалась известка.

— Продолжай! — крикнул священник.

— «Кровь Вэнсов, пролитая в ненависти, питает проклятие. Кровь Вэнсов, пролитая в любви, разрушает его. Пусть тот, кто любит, засвидетельствует свою любовь. Пусть тот, кого любят, примет жертву. И тогда цепи падут».

Метка на ее руке вспыхнула в последний раз — и погасла.