Каз остановил машину на обочине дороги, которая тянулась вдоль Тихого океана. Мы вышли с пакетом еды, и он повел меня по узкой тропинке, скрытой за растительностью. Ступеньки, высеченные в камне, казалось, спускались отвесно, и я молча молилась, чтобы не упасть, что причинило бы мне боль… или выставило бы меня посмешищем.

Когда я, наконец, сошла с импровизированной лестницы, чтобы погрузить ноги в мелкий песок, я подняла глаза, задержав дыхание. Вау. Передо мной простирался пустынный пляж, омываемый океаном. В этот час солнце уже зашло, оставив только роскошный оранжевый градиент, затерянный на линии горизонта. Картина была просто невероятной.

Я повернулась к Казу, широко раскрыв глаза:

— Это место великолепно!

Он мягко улыбнулся мне, прежде чем забрать бумажный пакет из моей руки и обогнать меня, чтобы сесть немного подальше. Я быстро сняла обувь, прежде чем присоединиться к нему и упасть рядом с ним, лицом к величественному океану. Теперь, убаюканная шумом волн, разбивающихся о берег, я чувствовала, что мы одни во всем мире. Только он и я, потерянные на райском пляже. Вместе против всего мира.

— После смерти моей матери я привык смотреть на океан, когда наступала ночь.

Мое сердце перестало биться, застыв в груди.

Что?

— Я мог часами сидеть так, наблюдая за накатывающими волнами, — продолжил он. — Это успокаивало меня, а иногда я даже мог забыть боль. Эту чертову боль, которая съедает тебя изнутри. Ту, которая заставляет тебя чувствовать вину, до такой степени, что ты рушишь всю свою жизнь. Пока не оказываешься с пистолетом в руках, готовый пожертвовать той немногим человечностью, что у тебя осталась, чтобы попытаться искупить свои долги и забыть о зле, которое ты причинил.

Не в силах вымолвить ни слова, я уставилась на высокого брюнета рядом со мной. Его глаза были упрямо прикованы к воде, он выглядел спокойным. Слишком спокойным, чтобы это было правдой. Наконец он повернул голову ко мне, и когда его темные зрачки погрузились в мои, я почувствовала, как мое сердце разрывается.

— Ты помнишь блондинку на фотографиях, у моего отца? — спросил он меня, его голос уже не был таким уверенным, как мгновение назад.

Потрясенная, я лишь слабо кивнула.

— Это была она, моя мать. И это я ее убил.

Эрато

Воспоминания

Он смотрел на капли, падающие на стекло дверцы, молча споря, какая из них первой достигнет низа. За окном шел дождь. Сильный. Очень сильный. Но это было ничто, это серое небо и эти гигантские черные тучи, по сравнению с бурей, которая грохотала во всем его теле.

— Почему ты это сделал, дорогой?

Он повернул голову к нежному голосу своей матери. Лицом к дороге, она выглядела измученной. Ее светлые волосы были тусклыми, как никогда, а тело исхудавшим, сгорбленным, словно раздавленным тяжестью, которую было слишком тяжело нести. Это был он, этот чертов груз. Он был в этом убежден.

— Он заслужил это, — просто ответил он, вместо того чтобы крикнуть, что любит ее.

Мать вздохнула, крепче сжимая пальцы на руле. Она часто уставала, но в последнее время это было почти постоянно. Она также много плакала, поэтому он даже не удивился, когда услышал, как она шмыгнула носом. Его мать походила на обломки. Старый корабль, потерпевший крушение во время слишком сильного шторма, и если присмотреться, можно было угадать его былую красоту.

— Пристегни ремень, Каз.

Он беспрекословно повиновался. В конце концов, это была его вина, что она всегда выглядела такой расстроенной, такой опечаленной. Как бы она ни глотала эти «волшебные таблетки», ничто, казалось, не было сильнее ее слез.

— Что такого мог сделать этот маленький мальчик, чтобы ты сломал ему нос?

Что он сделал? На самом деле, ничего особенного. Скажем так, он его раздражал, своими дурацкими очками Гарри Поттера, своей хорошо отглаженной маленькой рубашкой поло и своими «отлично» за диктант. А потом, когда тот посмеялся над его двойкой по арифметике, Каз не выдержал. Он никогда не знал, как сдерживать свой гнев. Самый простой способ освободиться от него? Ударить. Возможно, он не был лучшим в школе, но он знал, что у него есть все необходимое, чтобы стать великим боксером, и это его устраивало.

Но когда он видел, как его мать, казалось, устала от его импульсивных поступков, он мог только винить себя. Директор хотела заставить его написать письмо с извинениями. Что еще? Однако, когда он увидел маму, измученную стыдом и опустошением, он согласился.

Это была его вина, что она плакала.

Я перестала дышать от шока.

«И это я ее убил».

Эти несколько слов повторялись в моей голове. Нет, это невозможно. Должно быть какое-то объяснение. Иначе быть не может…

— Она была в депрессии, — продолжил он, словно отвечая на мои вопросы. — Хронической депрессии. А я был всего лишь жестоким, импульсивным ребенком, не способным усидеть на месте и минуты или слушать на уроках. Я измотал ее своими глупостями. Я сделал ее жизнь адом, я довел ее до предела, хотя все, чего я хотел, было ее чертово внимание.

Каз сделал короткую паузу, его глаза убежали от моих и уставились на берег, который был перед нами. Затем он доверился мне голосом таким тихим, таким хрупким, что это было похоже на шепот:

— Едва через год после рождения Чарли она покончила с собой.

Хруст.

Мое сердце разорвалось, я была уверена. Его слова, как острые лезвия, резали мою плоть по живому. Мое зрение затуманилось, а боль, казалось, пронзила живот. Мне было больно. Это было физически. Мне было больно за него. За этого маленького мальчика, который рос, твердо веря, что он убийца собственной матери. И тем не менее, в его голосе я слышала неизменную любовь, которую он всегда будет к ней питать.

Тогда я схватила его за руку, проглотив свои рыдания. Потому что я не имела права страдать больше, чем он. Несколько удивленный, он повернул голову ко мне. Не раздумывая, я переплела наши пальцы, погрузила свой взгляд в его, прежде чем заявить ему с убеждением, от которого дрогнул мой голос:

— Это не твоя вина, Каз.

С его губ сорвался горький и болезненный смех.

— Если бы меня не было, она была бы жива. Это я ее убил, Эрато! Я испортил ей жизнь.

Я отрицательно покачала головой, приложив ладонь к его щеке, чтобы он не мог избежать моего взгляда.

— Это неправда. Депрессия испортила ей жизнь. Не ты, — заявила я. — Ты дал ей силы продолжать. Продолжать бороться за жизнь, пусть даже всего на несколько лет дольше. И, прежде всего, благодаря тебе она улыбалась. Улыбалась, как на той фотографии, в рамке у твоего отца. Настоящей, чистой улыбкой, переполненной всей любовью, которую она испытывала к тебе. Потому что любовь к своему ребенку, поверь мне, стоит всех лекарств в мире.

Я остановилась на мгновение, моргая, чтобы отогнать грозящие слезы, и медленно погладила тыльную сторону его руки большим пальцем. Он мог притворяться, прячась за своей броней из негнущегося металла, но я могла расшифровать этого человека. И он был изъеден. Изъеден болью и чувством вины.

— Я уверена, что там, где она теперь покоится, ей очень хочется встряхнуть тебя, чтобы привести твои мысли в порядок. Потому что это не твоя вина, Каз.

Печальная улыбка пересекла его красивое лицо, утонувшее в темноте, пока он медленно скользнул рукой по моей шее, чтобы притянуть меня к себе. И когда я закрыла глаза, он прислонил свои губы к моему лбу, прежде чем прошептать:

— Спасибо, мой ангел…

Я не могла сказать, как долго мы оставались так, неподвижно на холодном песке, кожа к коже, не слыша ничего, кроме шума океана и биения наших сердец. Ужин, должно быть, остыл, но мне было все равно. По правде говоря, я уже не была уверена, что еще голодна. Не после всех этих откровений, которые перевернули мой желудок.