Забир молча кивает. Он человек дела, не задаёт лишних вопросов.

Я откидываюсь на сиденье, закрываю глаза. В голове выстраивается картина. Паутина. И главный паук — Равиль. Он где-то рядом, плетёт свои нити. Но теперь я знаю, куда смотреть. И моя паутина будет крепче, глубже, невидимее.

Камилла ошибается. Её побег не неизбежен и невозможен. Я сделаю так, что каждый её шаг будет контролироваться под микроскопом. Каждое её слово долетать до моих ушей.

Она хочет свободы? Хорошо. Она её получит. Только не ту, что она хочет...

Залина Раздражающий, монотонный гул газонокосилки впивается в виски, как сверло. Этот невыносимый звук заглушает реплики актёров из моего сериала, превращая закрученный сюжет в бессмысленное месиво звуков. Каждая нервная клетка в моём теле напряжена до предела. Руки сами сжимаются в кулаки. Хочется распахнуть окно, высунуться наружу и накричать на работника, который с упорством выстригает уже идеальные полосы на нашем газоне. Его работа — за окном, а здесь, в моей спальне, моя жизнь, в которую он бесцеремонно вторгается.

С раздражённым стоном шарю руками по шелковому покрывалу. Где же эти чёртовы наушники? Опять посеяла. Вечно они куда-то пропадают в самый неподходящий момент. — Хватит! — шиплю я в пустоту и с силой шлёпаю по клавише паузы на лэптопе. Экран замирает на крупном плане героя, и это лишь усиливает моё бессилие. Срываюсь с кровати и, не скрывая раздражения, выхожу из спальни. Паркет под босыми ногами холодный. — Сейчас я устрою этому «косильщику», — бормочу я себе под нос, спускаясь по лестнице. Деревянные ступени скрипят в такт моему негодованию. Распахиваю дверь на террасу. Воздух, напоенный запахом свежескошенной травы, обжигающе сладок. И в центре этой идиллии, словно сошедшая с картинки о спокойной старости, сидит мама. В плетёном кресле-качалке, с газетой в руках. Солнечные зайчики играют в седых прядях её волос. Жужжание становится здесь просто оглушительным. Я не могу это терпеть. — Мам, скажи этому работнику, чтобы прекращал жужжать! — выпаливаю я, пренебрегая всякими приветствиями. Мой голос звучит резко, перекрывая шум. Мама, не спеша, отрывается от газеты. Взгляд её поверх очков тяжёлый, испытующий. Она смотрит на меня так, будто я не дочь, а назойливая муха. — Залина, сегодня погода позволяет. Завтра уже обещают недельный дождь, — её голос сух, как осенняя листва. — Пусть работает. Тебе-то какое дело? И вообще, здороваться не учили? Внутри всё закипает. Вечно она со своими нравоучениями. — Привет, мам, — бурчу я, закатывая глаза так, чуть ли не больно становится. — Просто этот звук меня выводит. Я не могу нормально сериал смотреть. — Бедная девочка, — губы матери искривляются в едкой усмешке. — Твои страдания невыносимы. Может, тебе на работу устроиться, а не сериалы смотреть? Глядишь, и звуки другие появились бы. Приятные. Звон монет, например. — Начи-и-нается, — протягиваю я, передразнивая её менторские интонации. — А чего начинается? — она откладывает газету на стол, и стакан с чаем звякает о блюдце. — Вон, некоторые помладше тебя, пытаются свой бизнес развивать. Не сидят на шее у матери. Меня это задевает. Не потому, что это правда, а потому что это разрушает мой тщательно выстроенный мир.

— О чём ты? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком заинтересованно. — Да так, ерунда, — мама берёт газету и тычет пальцем в какой-то абзац. — Пишут про кондитерскую Камиллы, точнее, уже Гульназ. Говорят, совсем дела плохи стали. Клиенты разбегаются, с тех пор как главный пекарь сменился. Ассортимент уже не тот, качество тоже. Гульназ, бедная, пытается что-то там наладить, акции какие-то объявляет, но толку мало. Я не могу сдержать презрительную усмешку. Сама судьба наказывает тех, кто лезет не в своё дело. — Ну а чего она хотела? — фыркаю я, глядя куда-то в сад, где всё так же назойливо жужжит газонокосилка. — Я никак не пойму до сих пор: зачем Артур отдал ей свою кондитерскую? Гульназ в этом деле ни черта не смыслит. Было сразу понятно, что она всё провалит. Мысли сами уносятся в прошлое. В наш дом, где было шумно, тесно и… живо. Мама, отчим, Артур и я. Потом Артур повзрослел и улетел. А вскоре и отчим умер. Его тихий уход оставил после себя вакуум, который никто не заполнил. И самое ужасное, что произошло потом — Артур женился на Камилле. Эта нищебродка с глазами испуганной лани. Мама её невзлюбила сразу же, и я с ней полностью солидарна. Камилла была брату не пара. Совсем. Но Артур, ослеплённый её дешёвой красотой, не видел очевидного. Чем же она его до сих пор держит? Неужели есть какие-то тёмные, колдовские чары? — Вот когда я замуж выйду, — начинаю я мечтать вслух, и в голосе появляются сладкие, бархатные нотки, — никогда работать не буду. Не хочу быть заезженной лошадью. Я буду для своего мужа самой желанной и красивой женой. Всегда буду ухаживать за собой, посещать салоны красоты. В общем, всё свободное время уделять себе и своей внешности. Носить только красивую одежду, чтобы он мной любовался и восхищался. Когда мой муж вернётся с работы уставшим вечером, я его буду встречать, окружая заботой: массаж сделаю, ванну с благовонными травами приготовлю. Мой муж должен видеть меня всегда свежую, благоухающую, отдохнувшую, а не затасканную и вымотанную, у которой сил на него уже не осталось. Мама усмехается, и в её ухмылке читается весь циничный опыт. — И что, у тебя уже есть такой муж на примете? — подлавливает она меня. Во рту пересыхает. Пальцы непроизвольно сжимаются.

— А может, и есть, — говорю я загадочно, чувствуя, как по щекам разливается румянец. Но позволять матери, копать в этом направлении нельзя. Ни в коем случае. Нужно сменить тему. Срочно. Она для меня болезненная и щепетильная. — Артуру бы сначала от Камиллы избавиться, а то скоро у него наследник от Гульназ появится, — бросаю я, как отравленную стрелу. Лицо матери мгновенно хмурится. Она снимает очки и откладывает их на столик с таким видом, будто это орудие пытки. — Не понимаю, почему он до сих пор её держит в своём доме, — в её голосе звучит неподдельное негодование. — Позорище. — Так, скоро избавится, — вырывается у меня, и я тут же прикусываю язык. Глупая! Нужно контролировать каждое слово! Мама замирает. Её взгляд, острый и пронзительный, впивается в меня. — Откуда ты знаешь? — вопрос матери повисает в воздухе, тяжёлый и неумолимый. Я чувствую, как почва уходит из-под ног.

— Дядя Равиль поделился со мной своим планом «ликвидации». — Какой ликвидации? — мама привстаёт с кресла, её голос повышается на полтона. — И почему твой дядя Равиль делится с тобой такими вещами? В обход меня? Давит на меня. И всегда давит своим властным напором.

— Не могу сказать, я обещала дяде молчать, иначе всё провалится, — пытаюсь я увернуться, но звучит это жалко и неубедительно. — Как это брат в обход меня договаривается с моей же дочерью?! — она уже почти кричит. — Говори сейчас же, что он задумал! Я закрываю глаза на секунду. Сопротивляться бесполезно. Эта женщина добьётся своего всегда. Я делаю глубокий вдох, сдаваясь с потрохами. — Ладно, расскажу тебе, — выдыхаю я. — Но клянись, что никому не скажешь. Ни слова. И, мам… ты должна мне помочь в одном небольшом деле. Я начинаю говорить, тихо, быстро, оглядываясь, не подслушивает ли кто. Мама слушает, не перебивая, её лицо становится всё более сосредоточенным и жёстким. Когда я заканчиваю, в глазах матери читается не ужас, а холодное, расчётливое понимание. После разговора с матерью поднимаюсь к себе в комнату. Жужжание газонокосилки за окном больше не кажется мне раздражающим. Теперь оно звучит как аккомпанемент моим мыслям, как гул приближающихся перемен. Я вхожу в спальню, закрываю дверь и опираюсь на неё спиной. Грудь вздымается от странного возбуждения. Подхожу к комоду, открываю верхний ящик. Моя рука сама находит то, что нужно, под стопкой шелкового белья. Я достаю фотографию. Она глянцевая, немного затёртая по краям от частых прикосновений. Я сажусь на край кровати, и улыбка сама появляется на моих губах. Медленно, почти с блаженством, провожу подушечкой пальца по поверхности фотографии, ощущая прохладу глянца.