Я поворачиваюсь и окидываю взглядом кабинет. Теперь уже кабинет Гульназ. И, возможно, я никогда сюда не вернусь.

Внутри нет радости. Нет предвкушения. Есть только холодный, тяжёлый камень решимости. Я сделала свой выбор. И не чувствую никакой эйфории от предвкушения. Теперь нужно дождаться сигнала Равиля и исчезнуть. Навсегда. Бесшумно, как призрак.

Внезапно раздался короткий стук в дверь. Сердце подскочило к горлу. Взгляд ищет на парковке знакомый автомобиль, и когда замечаю в машине Забира, я успокаиваюсь.

— Войдите, — мой голос звучит на удивление ровно. В дверях появляется Резеда с её неизменной, приторной улыбкой. — Гульназ Равилевна просила передать, чтобы вы задержались сегодня. Будет совещание.

— Совещание?! — я даже испытываю потрясение, настолько это неожиданно для меня. — Зачем? — придаю своему голосу серьёзности.

— Она не уточнила.

Стерва!

Ладно, пойду послушаю, что же там хочет госпожа Амирова.

Несколько минут я остаюсь одна. Глубоко дышу, пытаясь загнать обратно под контроль разбегающихся мыслей. Паника не самый верный друг, и не могу себе её позволить. Каждую секунду я должна быть той самой Камиллой. Кажется, будто меня всё ещё контролируют, но я не сдалась. Униженная, да. Но не поражённая. Не перед Гульназ. Я поправляю пиджак, подхожу к зеркалу и смотрю на своё отражение. Бледное лицо, слишком яркий румянец на щеках. Я с силой провожу ладонями по коже, пытаясь снять нервное напряжение. Затем высоко поднимаю подбородок. Так как меня учил отец, говоря, что даже в самой тяжёлой ситуации нельзя терять лица. С этим выражением ледяного, почти высокомерного спокойствия я выхожу из кабинета и направляюсь к кабинету Гульназ. Шаг ровный, плечи расправлены. Да, это унизительно — быть вызванной на ковёр, как провинившаяся школьница. Но сейчас не время об этом думать. Единственная мысль, которая стучит в висках: «Она что-то знает? Равиль мог ей проболтаться?».

Я останавливаюсь перед массивной дверью, делаю последний вздох и открываю её без стука.

И застываю на пороге. Картина, которая предстаёт моим глазам, выбивает из-под ног последнюю опору. За бо́льшим столом сидят Гульназ, та самая новенькая пекарь — Лидия Викторовна, и… Артур. Мой муж. Кого-кого, а его я здесь не ожидала увидеть совсем. Сердце на мгновение замирает, а потом начинает биться с такой силой, что в ушах шумит кровь. Мини-инфаркт. Так вот, оно, «совещание». Артур сидит во главе стола, отыгрывая роль хозяина. Гульназ смотрит на Амирова с подобострастным, растерянным выражением. Пекарь нервно теребит край фартука. Я медленно, слишком медленно, перевожу взгляд с одного на другого, давая им прочувствовать весь вес моего молчаливого вопроса. Мой взгляд – высокомерный, холодный, будто я смотрю на неудачно расставленные манекены. — Камилла, присаживайся, — голос Артура ровный, но в нём слышна сталь. Он указывает на свободный стул напротив Гульназ. Я не тороплюсь. Подхожу к стулу, сдвигаю его с едва слышным скрипом и опускаюсь. Плавно закидываю ногу на ногу, откидываюсь на спинку, складывая руки на коленях. Я не смотрю ни на кого конкретно, мой взгляд расфокусирован, будто я на скучном совещании, которое никак не касается меня лично. Я не спешу заговорить. Пусть первыми сдают нервы они. Первым не выдерживает Артур.

— Камилла, я пригласил тебя для того, чтобы ты разъяснила Лидии Викторовне всю кухню пекарни. Она пока не может выйти на плановые объёмы, и её нужно полностью ввести в курс дела. Я медленно поворачиваю голову в его сторону. Высоко выгибаю бровь. Весь мой вид, каждый мускул лица кричит: «Серьёзно?!» Я сверлю его убийственным взглядом, в котором смешаны презрение и издёвка. Артур правильно читает моё молчаливое послание. Он поджимает губы, раздражённый моей дерзостью.

— Я понимаю, ты сейчас возмущена. Но Лидии Викторовне и правда не даётся то меню, что было раньше. — А что, — мой голос звучит тихо, но чётко, режет стеклом, — сама Гульназ не может разобраться? Обязательно надо тебя приглашать? Вроде как ты сам в тонкостях выпечки не особо разбираешься. Гульназ краснеет и опускает глаза. Артур хмурится ещё сильнее. Меня злит вся эта ситуация: мой дорогой муженёк отнял моё дело, которому посвятила жизнь, и отдал бездарной выскочке. А теперь сам вынужден разгребать последствия их же некомпетентности. Доходы падают, и он это знает. И я знаю, почему: рецепты тёти Фариды, которые я им «великодушно» оставил а, — подделка. Никто, кроме меня и Фариды, не знает истинного секрета. Я выдерживаю паузу, давая напряжению достичь пика. Затем мои губы растягиваются в тонкую, триумфальную улыбку. Смотрю прямо в его холодные голубые глаза, в которые когда-то была так глупо влюблена. — Хорошо, — говорю я, и в моём голосе звучит сладкая ядовитость. — Я помогу. Но в обмен ты мне тоже дашь обещание, Артур. Отчётливо вижу, как в его взгляде вспыхивает удивление, быстро сменяющееся настороженностью. — Я могу озвучить свои условия при всех, — продолжаю я, наслаждаясь моментом, — или мы можем уединиться в моём кабинете. Выбор за тобой. С этой фразой я бросаю вызов не только ему, но и всей этой жалкой пародии на совещание. Игра началась. И теперь уже не он диктует правила.

Артур

Тишина, повисшая после слов Камиллы, густая и тяжёлая.

Она смотрит на меня с вызовом. Её улыбка, когда-то милая, теперь искажена самодовольством и ядом. «Озвучить при всех или уединиться». Это не просьба. Это ультиматум. Чёртова женщина знает, что публичная сцена последнее, чего я хочу сейчас, при Гульназ и этой нервной пекарше.

Гульназ смотрит на меня с повышенным интересом, в её взгляде сплошной вопрос и укор. Она ждёт, что я поставлю Камиллу на место. Жёстко и окончательно. В глазах Камиллы я замечаю не только дерзость, но и твёрдую решимость. Ту самую, что помогала ей с нуля поднимать эту чёртову кондитерскую. И это настораживает.

— Хорошо, — говорю я, мой голос звучит ровно, вопреки внутреннему напряжению. Я отодвигаю стул и встаю. — Уединимся. Обсудим твои… условия.

В глазах Камиллы мелькает мгновенная победа. Да, получай своё маленькое удовлетворение, дорогая. Пока можешь.

— Гульназ, Лидия Викторовна, извините, — кидаю я через плечо, не глядя на них, и направляюсь к двери. Я знаю, что оставляю за спиной взрыв недоумения и обиды, особенно со стороны Гульназ. Но сейчас важнее понять, что задумала Камилла. Её покорность последних недель была обманчива. Игнорировать глупо.

Она выходит следом, её каблуки отбивают чёткий, уверенный ритм по паркету. Я не оглядываюсь, но чувствую присутствие за спиной холодное и неумолимое.

Входим в теперь уже кабинет Камиллы. Воздух здесь всё ещё пахнет ей, каким-то дорогим, терпким парфюмом, который она теперь, видимо, сменила на что-то более дерзкое. Я поворачиваюсь к ней, прислоняюсь к краю стола, скрещиваю руки на груди. Поза расслабленного хозяина положения. Пусть думает, что всё ещё под контролем.

— Ну? Я слушаю. Какие такие условия? Говори.

Она не садится. Она стоит напротив меня, скрестив руки. Её поза — зеркальное отражение моей. Вызов на вызов.

— Всё просто, Артур, — начинает она, и её голос тих, но каждый звук отточен, как лезвие. — Я научу твою неумеху всему, что знаю. Введу её в курс дела, как ты и просил. Она будет печь так, что доходы вернутся к прежним показателям. Может, даже выше.

— И что ты хочешь взамен? — перебиваю я, и мне уже надоедает этот театр. — Деньги? Вернуть пекарню? Что?

Она медленно качает головой, и её улыбка становится ещё шире, ещё ядовитее.

— О нет. Всё гораздо проще. Я хочу, чтобы ты отпустил меня. Дал мне свободу. И я больше тебя никогда не видела. Зачем тебе я? У тебя полноценная семья уже есть. Красавица жена, которая скоро родит тебе ребёнка. И считаю, что это будет честно по отношению ко мне и к Гульназ.

Я прищуриваюсь, внимательнее рассматривая её лицо. В груди горит, чтобы подойти и стереть с её лица надменность и самоуверенность. Никогда! Никогда я так не хотел, как сейчас, схватить её за волосы и вытрясти всю дурь, что в её голове. Вместо этого я подхожу медленнее к Камилле, отчего она начинает теряться и отступать. Загнанная птичка бьётся в закрытой клетке, боясь быть пойманной. Она упирается спиной в стену, и пути назад нет. Смотрит на меня горящим исподлобья взглядом, дыша чуть чаще.