Пробираюсь между столами, киваю знакомым лицам. Встречаю взгляд тёти Фариды, которая отдала кондитерской не один год. В глазах женщины вопрос и глубокая тревога. Я подхожу к ней, кладу руку на её плечо.

— Всё хорошо, тётя Фарида, — говорю я громко, чтобы слышали все вокруг. — Ничего не меняется. Готовимся к вечернему наплыву. У нас сегодня должен быть корпоративный заказ от «Нефтегаза», нельзя подводить.

Наблюдаю, как напряжение понемногу спадает с людей. Они кивают, стараются улыбнуться. И они верят мне. Пока верят.

Возвращаюсь в свой кабинет. Вера уже пришла в себя, на её столе кипит работа. Она бросает на меня быстрый, полный обожания взгляд. Я закрываю дверь и подхожу к окну, глядя на улицу. У подъезда всё ещё стоит машина Забира. Он там, сторожит и наблюдает.

Достаю телефон. Набираю номер, который знаю наизусть.

— Да, — коротко отвечают на том конце.

— Какого чёрта, Артур? Что ещё за спектакль с увольнением? — шиплю я в трубку. И мне плевать, что он будет в бешенстве за мой тон.

Стою у окна, сжимая телефон так, что пальцы белеют. В ушах звенит от его спокойного, ледяного голоса.

— Сбавь обороты, Камилла. Это, во-первых. Во-вторых, не ты хозяйка, чтобы предъявлять. Список был утверждён мной. И это не обсуждается. Завтра придут на их место другие работники. На этом всё? У меня нет времени.

Каждая фраза как удар хлыстом по открытой ране. Ярость, горячая и слепая, поднимается комом в горле, грозя разорвать меня изнутри.

— Знаешь, Артур, — выдыхаю я в трубку, и мой голос звучит хрипло, чужим, пропитанным ядом тоном. — Я хочу, чтобы ты прошёл через всё то, что заставляешь меня пережить. Всей этой грязи, всей этой гнусности. Чтобы ты сам попробовал это на вкус.

Вешаю трубку, не дожидаясь ответа. Рука дрожит. Внутри всё переворачивается. Отец всегда учил меня не желать зла, не проклинать. «Зло, доченька, бумерангом возвращается». Но сейчас его голос тонет в грохоте собственного сердца. Принципы рушатся, как карточный домик, под давлением этой невыносимой, унизительной реальности.

Отворачиваюсь к окну, стараясь отдышаться, проглотить ком бешенства. Вижу, как Вера украдкой смотрит на меня. И её взгляд полон жалости и страха. И это ранит сильнее, чем любое слово Артура.

Ровно через десять минут телефон Веры разрывается пронзительным трезвоном. Девушка вздрагивает, смотрит на экран, и кровь отливает от её лица. Она смотрит на меня, умоляя о помощи и подсказке, что делать.

— Бери, — приказываю я коротко. Голос звучит глухо, будто из-под земли. — Слушай, что скажет.

Вера с трудом сглатывает, подносит дрожащую руку с телефоном к уху.

— Алло? Да, Гульназ Равилевна… Слушаю вас. Сейчас подойду.

Я не дышу, ловя каждое слово, каждый звук из трубки. Слышу противный, сладковатый голос Гульназ, неразборчивый с этого расстояния, но тон её не предвещает ничего хорошего.

— Она вызывает к себе. И по голосу поняла, случилось что-то.

_____

Следующая глава ---

Камилла

А случилось то, что я добивалась эти дни. К Гульназ пришли подрядчики, требуют переоформить договора. Я злорадствую над беспомощностью Гульназ. Любовница моего мужа рвёт и мечет, чтобы Вера немедленно переделала договора. Но теперь подрядчики требуют на других условиях, и, Гульназ не понимает, это хорошо или плохо для кондитерской. Как сказала Вера, она даже обзвонилась Артуру, но тот не берёт трубку. А обратиться за помощью ко мне Гульназ боится или принципиально.

И уже ближе к вечеру у Веры взрывается трелью телефон. И я удивляюсь тому, что Гульназ просит меня зайти к ней. Я не тороплюсь исполнить её просьбу. Иду в пекарню, чтобы просмотреть фронт работы кондитеров.

Стою в цеху, вдыхая знакомый, успокаивающий запах свежего теста и ванили. Здесь, среди размеренного гула печей и сосредоточенных лиц моих пекарей, я хоть ненадолго могу забыть о змеином гнезде в бывшем моём кабинете. Я наблюдаю, как тётя Фарида ловко запечатывает очередную партию круассанов. Её движения уверенные, точные. Это мой островок стабильности в безумном мире.

— Всё идёт по плану, тётя Фарида? — спрашиваю я, подходя ближе.

— Как по маслу, Камилла, — она улыбается мне усталыми, но добрыми глазами. — Заказ для «Нефтегаза» почти готов. Успеем к шести.

Киваю, с гордостью окидывая взглядом царящий вокруг порядок. Они работают. Несмотря на угрозы увольнений, несмотря на панику. Они верят мне. И я не могу их подвести. Только как?

Возвращаюсь в свой кабинет, готовясь к вечерней отгрузке. Но едва я переступаю порог, как замечаю фигуру, замершую у двери в директорский кабинет. Гульназ стоит с опущенной головой, нервно теребя край своего дорогого костюма. При моём появлении Гульназ вздрагивает и поднимает на меня взгляд. В её глазах не прежняя наглая самоуверенность, а растерянность и… страх?

— Камилла… — её голос звучит тихо, почти умоляюще. — Зайди ко мне в кабинет. Пожалуйста. К тебе есть разговор.

Я медленно поворачиваюсь к ней, поднимая бровь. Злорадство тёплой волной разливается по жилам. Ну что, «главная»? Не справляешься?

— Я занята, — отвечаю я холодно, делая вид, что меня это не интересует. — У меня заказ на носу. Решай свои проблемы сама.

— Это… это важно, — она почти хнычет. — Пожалуйста.

В её тоне слышится такая беспомощность, что я скрепя сердце, киваю. Любопытство берёт верх. Интересно, до чего же она докатилась.

— Верочка, — бросаю я через плечо своей помощнице, — проследи за отгрузкой. Я скоро.

Прохожу мимо Гульназ в её кабинет. Вхожу первой, демонстрируя, кто здесь на самом деле главный. И замираю на пороге.

У окна, спиной ко мне, стоит невысокая мужская фигура. В дорогом костюме, с властной осанкой. Он медленно поворачивается. Холодные, оценивающие глаза, седая щётка усов, лицо, изрезанное морщинами. Равиль. Отец Гульназ.

Память услужливо подкидывает обрывок воспоминания со свадьбы. Его самодовольная ухмылка, когда он вёл свою дочь к моему мужу. Да, я его помню.

Я молчу. Стою прямо, не опуская глаз. Я не собираюсь с ним здороваться. Он для меня никто. Просто отец той, кто украла мою жизнь.

— Здравствуй, Камилла, — его голос низкий, бархатный, но в нём слышится сталь. Равиль смотрит на меня так, будто я для него насекомое, которое ползает по ковру.

Я не отвечаю. Просто жду.

— Присаживайся, — указывает он на кресло перед столом. Приказ, а не просьба.

Я медленно перевожу взгляд на указанное кресло. Затем с надменностью поднимаю глаза на Равиля. Но я не собираюсь исполнять его прихоти, поэтому истуканом стою посреди кабинета, охраняя маску холодного безразличия.

— Доченька, — он мягко, почти нежно обращается к Гульназ, которая жмётся у двери. — Оставь нас одних, пожалуйста.

Гульназ бросает на меня быстрый, полный надменности взгляд и почти выбегает из кабинета, плотно закрывая за собой дверь. Воздух в помещении становится густым, тяжёлым, как перед грозой.

Равиль медленно проходит к столу, но не садится в хозяйское кресло. Он облокачивается на спинку кресла, глядя на меня сверху вниз. Его взгляд тяжёлый и цепкий.

— Я начну с того, — говорит он мерно, отчеканивая каждое слово, — что моя дочь и Артур — официальные муж и жена. Они создали семью, и у них скоро будет ребёнок. А ты… — он делает театральную паузу, и в его глазах вспыхивает ледяная усмешка. — Ты для него теперь всего лишь…

Он не заканчивает фразу. Он не должен. Я и так всё понимаю.

Внутри меня всё сжимается в один тугой, болезненный комок. Но снаружи я лёд. Абсолютный, непробиваемый.

— Слушаю вас, — произношу я тихо, и мой голос не дрожит. — К чему вся эта прелюдия? Вызвали меня не для того, чтобы констатировать очевидные факты.

Его брови чуть поднимаются. Он явно ожидал слёз, истерики, униженных мольбы. Но не холодной, почти презрительной вежливости.

— К тому, — его голос теряет бархатистость, становясь резким, как лезвие, — что пора прекратить этот фарс. Ты мешаешь. Мешаешь моей дочери быть счастливой. Мешаешь Артуру строить новую жизнь. Мешаешь даже мне.