Несмотря на это внимание к деталям, Безумный Альбрехт не считал, что у них много шансов остаться незамеченными. На самом деле все было в руках Неумолимого Седого Таала, Повелителя Лесов, и охотник неустанно шептал молитвы своему богу, скользя взглядом по лесу и напряженно ловя ушами каждый звук.

Принц Мандред наблюдал за охотником с высоты своего седла, и сердце его сжималось от чувства вины. Безумный Альбрехт был лучшим лесником в Мидденхейме, если не считать парочки служителей Таала. Беженец из провинции Драквальд, этот человек испытывал почти мистическую привязанность к лесу. Лучшего проводника патруль не мог и желать.

Именно поэтому принц Мандред чувствовал, как кожа под аккуратной черной бородкой краснеет от стыда. Мидденхейм потерял в лесу несколько патрулей, которым не повезло заполучить такого проводника, как Альбрехт. Патрули, которым не повезло убедить графа Гунтара в том, что им нужен такой проводник, как Альбрехт.

Мандред поднял взгляд, наблюдая за шелестящими высоко над головой ветками деревьев. Он ценил заботу отца, был тронут его отеческой преданностью. Но в то же время он не хотел, чтобы с ним обращались иначе, нежели с теми храбрецами, что рисковали собой в стремлении обезопасить сельскую местность вокруг Ульриксберга. Было жизненно важно защитить сельских рауграфов и их крестьян. Без них Мидденхейм и поселение беженцев в Крольбурге будут голодать. Патрули были важны, и Мандред настоял на том, чтобы возглавить некоторые из них, подчеркивая свою солидарность с егерями. Но теперь, когда отец проявил к нему такое повышенное внимание, он находил, что его присутствие скорее вредит, чем поддерживает моральный дух.

Принц поерзал в седле, оглянулся на остальных всадников и заметил, что патрульные негромко переговариваются между собой. Они бросали на него сконфуженные взгляды и быстро замолкали. Его охватило чувство сожаления. Он был для этих доблестных людей чужаком, избалованным дворянином, который мог играть в их мире, но никогда не разделял его с ними. Мандред был близок к тому, чтобы проклясть свое происхождение, ту огромную пропасть, что отделяет дворянина от простолюдина и принца от вассала. Черная чума не различала их в своих набегах. Смятение и сумбур, остающиеся после нее, разделяли все, независимо от класса. Однако вместо того, чтобы сблизить людей, заставить их объединиться перед лицом общей беды, она сделала народ еще более раздраженным и обидчивым.

— Я доложу графу, — сурово рыкнул Бек, отреагировав на предупреждающий шепот за спиной Альбрехта. Дородный рыцарь хмуро посмотрел на жилистого траппера и быстро перевел взгляд на Мандреда. — Они не должны о вас судачить.

Мандред покачал головой. Бек был его телохранителем вот уже шесть лет, с тех самых пор, как Франц отправился с принцем, чтобы помочь беженцам в крольбургской резне, которую устроили мародерствующие зверолюды. Старый добрый Франц во время того похода заразился чумой. Он умер в лагере беженцев, и ему больше не суждено было ступить на землю Ульриксберга. Мандреду тогда стало стыдно: лишь смерть друга помогла ему понять, что значит ставить верность превыше собственной жизни. Вождь может требовать преданности. Хороший вождь никогда ею не злоупотребит.

Бек сильно отличался от Франца. Он был суровым закаленным воином, ветераном Рыцарей Белого Волка. Постоянно бдительный, готовый видеть угрозу в самых безобидных вещах. Угрюмый взгляд, неосторожное слово — и он готов был осудить человека как предателя. И сейчас Мандред почти слышал, как его телохранитель формулирует доклад для графа Гунтара, разоблачая троих динстманнов.

— Оставь, — велел Мандред Беку, постаравшись придать тону легкомысленный оттенок. — Солдат, который не жалуется, не понимает своего дела.

— Как вам будет угодно, ваша светлость, — хмуро глядя на всадников, отозвался Бек.

— Я не шучу, Бек, — предупредил Мандред.

Учитывая все их проблемы, он находил абсурдным тот факт, что обычаям и приличиям до сих пор уделяется так много внимания. Империя распадалась на части, опустошенная болезнями, поставленная на колени войной. Варвары всё еще удерживали Мариенбург и большую часть Вестерланда. Провинция Драквальд превратилась в заброшенные руины, ее сельскую местность опустошили зверолюды, а большие города уничтожила чума. После смерти великого графа в Нордланде вспыхнула гражданская война, сцепившиеся друг с другом бароны ратовали за собственные мелкие интересы. В Остланде дела шли немногим лучше, Остермарк балансировал на грани уничтожения после того, как орды гоблинов обрушились на ослабленную землю. Как бы ни были плохи дела на севере, до Мандреда доходили слухи о том, что на юге всё еще хуже.

Империя билась в предсмертной агонии, и стервятники уже собрались вокруг тела.

Мидденхейм устоял перед самой страшной чумой — факт, которым Мандред не мог слишком гордиться, приписывая заслугу драконовской политике отца. Граф Гунтар закрыл город от наплыва беженцев, не позволив болезни укорениться в Ульриксберге. Это было жестокое и бесчеловечное решение. Мандред по-прежнему считал его ужасным и подлым. Но в то же время оно избавило жителей Мидденхейма от неисчислимых смертей и страданий. Прежде принц не одобрял жестокость отца. Но теперь он понимал его и надеялся, что, если когда-нибудь подобная ужасная необходимость возникнет снова, у него самого хватит сил принять такое же решение.

Единственный из крупных городов Империи, Мидденхейм вышел из нашествия чумы, став сильнее, чем прежде. Когда болезнь пошла на спад, город начал принимать беженцев. Крольбург из захудалого лагеря превратился в организованное поселение. Регулярные патрули отправлялись, чтобы навести порядок на окружающих землях и стабилизировать большую часть Мидденланда, беря под защиту Ульриксберга разбросанные деревни. В провинции установилось нечто похожее на порядок.

Ценой за этот хрупкий мир была бдительность. Подобные этому патрули постоянно курсировали по лесу, высматривая следы бандитов, гоблинов и вездесущих мародерствующих зверолюдов. Мерзких тварей раз за разом отбрасывали назад, но небольшие группы беженцев, всё еще осмеливающиеся идти через лес в поисках безопасности в Мидденхейме, были легкой добычей, манящей монстров вернуться. Никто, даже граф Гунтар, не мог очистить Драквальд от всего зла, что скрывалось в его тенях.

Сполох белого света среди темных древесных стволов заставил Мандреда резко повернуть голову, его рука метнулась к мечу. Сфокусировав взгляд на выскочившем из лесной тьмы силуэте, он почувствовал, как дрогнула хватка на мече и перехватило дыхание.

Из-за деревьев выбежал огромный белый волк, самый большой из когда-либо виденных Мандредом. Он двигался с дерзостью и беспечностью, не свойственной волкам, словно был совершенно равнодушен к вооруженным всадникам менее чем в дюжине ярдов от него. Зверь одним прыжком преодолел несколько ярдов тропы, присел на задние лапы и повернул голову к принцу. Мандреда поразил пронзительный блеск светло-голубых глаз волка, глаз, напоминающих осколки инея на вершине Ульриксберга. В этих глазах светилось нечто большее, чем животный разум. Мгновение человек и волк пристально смотрели друг на друга. Мандред почувствовал, как участился пульс, в груди появилась тяжесть. Он ощутил первобытную тоску по диким землям, услышал вой первобытного существа, скрывающегося под тонкой оболочкой цивилизации. Он знал трепет охоты и экстаз убийства. Преданность стаи…

Одним плавным, полным гибкой грации движением Белый Волк поднялся и перемахнул через тропу. Несмотря на то что зверь пронесся прямо перед Безумным Альбрехтом и вынудил его лошадь шарахнуться, драквальдец его не заметил. Бек и солдаты тоже не издали и единого крика тревоги или изумления. Похоже, волка видел только один Мандред.

— Поворачиваем налево, — крикнул Мандред, и суеверное чувство страха пронзило все его тело.

Сопровождающие вопросительно посмотрели в его сторону, не понимая, что за странный порыв овладел принцем. Мандред едва обратил на них внимание. Поднявшись на стременах, он всматривался в лес, следя за белым силуэтом бегущего волка.