— Впрочем, я все же кое-что сделал, — добавил Торград. — В самом конце, когда иного выхода не было. Я понял, что если не буду противостоять Уторссону, то меня заклеймят как его пособника. Инквизиторы храма Верены расследовали слухи о полуночных оргиях и человеческих жертвоприношениях в соборе. Я знал, что со временем они все выяснят, и понимал, что это и есть план Уторссона — нанести такой урон репутации храма, что вера в Зигмара будет навсегда дискредитирована. Это было великое приношение, которое он хотел сделать Слаанеш.

Торград крепче сжал подлокотники кресла.

— Я остановил его, прежде чем его позор стал чем-то большим, чем слухи и подозрения, я остановил Уторссона. — Глаза старого священника загорелись фанатичным огнем. — Я ждал, пока он и его грязная шайка не начнут свои мерзости в святилище. Я запер их холодным железом, чтобы они не могли призвать своих демонов на помощь. Потом я поджег храм. Пламя поглотило оскверненное святилище и ту гадость, что была внутри.

Силы покинули Торграда, и он опустился в кресло.

— Дозволено ли уничтожать зло? Это может решить лишь Зигмар. Как и ты, я считаю, что судить будет он.

Хартвиг покачал головой, пытаясь переварить услышанное. Разумеется, ходили слухи о ереси Верховного Теогониста Уторссона, но он никогда не представлял себе мерзость такого масштаба, равно как и роль Торграда в уничтожении предшественника.

— Я восхищаюсь твоей отвагой, Вольфганг, — сказал Торград. — Жаль, сам я не был в свое время так смел, даже когда это требовалось. Но сейчас уже поздно. Моя судьба решена.

— А моя?

Вопрос был излишним — Хартвиг уже прошел ритуалы, предшествующие казни по религиозным мотивам. Он уже знал, что решение вынесено по требованию Крейссига и Бориса Калеты.

Торград улыбнулся.

— Вольфганг Хартвиг должен умереть. — Он поднял руку и показал на коридор, ведущий из комнаты. — Прямо сейчас он лежит в камере и размышляет о своих преступлениях против императора. Утром его предадут огню.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Странно, как похож Вольфганг Хартвиг на одного из моих служителей, злосчастного брата Рихтера, который заболел чумой. А после сожжения даже командор Крейссиг не заметит разницы.

Верховный Теогонист улыбнулся и показал на дверь.

— За этой дверью, сын мой, тебе выдадут одежду и провизию. Эти добрые рыцари выведут тебя из города и проводят туда, куда тебе нужно попасть. Жаль, что я не могу ничего сделать, чтобы помочь Вольфгангу Хартвигу и его делу, но надеюсь, что ты будешь носить его имя с честью.

Хартвиг снова опустился на колени перед умирающим Верховным Теогонистом.

— Это станет делом моей жизни, ваше святейшество. Именем Зигмара я продолжу дело Вольфганга Хартвига.

Мидденхейм

Форхексен, 1111

Со стен Мидденхейма Мандред мог ясно разглядеть трущобы, примостившиеся между двух дорог. Палатки и хижины, жалкого вида костры, тощие свиньи и козы дрожали в импровизированных загонах из палок и соломы. Иногда мелькало белое пятно — одеяние жрицы Шалльи, обходящей больных. За последние недели жрицы появлялись все реже и реже. Принц старался убедить себя, что они просто заняты в лечебнице, под которую приспособили амбар. Ему не хотелось думать, что они пали жертвами чумы, которую пытались остановить.

Каждый день по снегу тащились унылые вереницы людей. По большей части они смирились с судьбой и просто добавили свои страдания к страданиям обитателей трущоб. Однако же некоторые совершали долгий путь вверх по дорогам. Их заворачивали у бастионов, напоминая, что Мидденхейм закрыт для чужаков. Иные не могли смириться с тем, как безжалостно разбились их надежды, и совершали безумную попытку ворваться в город.

Мандред всегда отворачивался, прежде чем этих сумасшедших расстреливали лучники. Потом приходила семья прокаженных, обитавшая в пещере у подножья Ульриксберга, и забирала тела.

Принцу становилось не по себе от зрелища подобных мучений, от того, что он совсем рядом и ничем не может помочь. Отец категорически запретил сыну вмешиваться и сказал, что лучше всего считать беженцев уже мертвыми. Ему пришлось ожесточиться — ведь не было иного пути спасения Мидденхейма.

Мандред отказывался смириться с таким жестким прагматизмом. У графа были обязанности перед народом Мидденхейма, но у него были и более весомые обязательства — перед собратьями по роду человеческому. Отвержение этих людей делало его в глазах Мандреда как будто не совсем человеком. Их с отцом всегда связывали близкие отношения, но принц более не узнавал мужчину, который сидел на троне Мидденхейма и носил корону Мидденланда.

Какое-то движение на краю трущоб привлекло внимание Мандреда и встревожило его. Он увидел, как из-за деревьев выскочили темные лохматые фигуры и ринулись к группе играющих детишек. Прежде чем взрослые успели отреагировать, нескольких детей поймали волосатые лапы и утащили в лес. Мандред, всхлипывая, вознес молитву Ульрику, прося, чтобы бросившиеся на помощь не опоздали.

На миг ему показалось, что молитва услышана. Мандред торжествующе вскрикнул, когда крупный мужчина из числа беженцев опрокинул чудовище с козьей головой наземь. Вопящая девчонка вырвалась из цепких лап. Прежде чем чудище успело подняться, разъяренный человек оседлал его и ухватил за рога, резко повернул и сломал зверолюду шею.

Торжество было кратким. Второй зверолюд напал на героя, а еще один перехватил убегающего ребенка. Мужчина сжал кулаки, отказываясь отступать. Пронзительное блеяние чудовища донеслось до вершины горы. Размахивая каменным топором, зверолюд зарубил человека.

Мандред заставил себя наблюдать за разыгрывающейся трагедией, за тем, как зверолюды отступают в лес, волоча за собой в темноту убитых. Беженцы их не преследовали, остановились у деревьев и размахивали кулаками в бессильной ярости.

Эта сцена много раз повторилась за последние несколько недель. Поначалу зверолюды осторожничали и нападали лишь на одиночные жертвы в темноте, чтобы не быть замеченными. Но успех сделал их смелее, и атаки на трущобы участились. Поняв, что беженцы болеют и по большей части неспособны себя защитить, зверолюды сделали Крольбург своим охотничьим угодьем. Не проходило и часа без того, чтобы они не утащили ребенка или не выволокли из постели больную старуху. Ужасная попытка умилостивить чудовищ мертвыми телами лишь разожгла их жажду человечины.

— Может, эта дрянь подхватит чуму и передохнет, — вслух сказал Мандред.

— Они умрут не настолько быстро, чтобы эти люди могли спастись, — заметил Арно Варзиц, коренастый великий магистр Белых Волков. Как и Мандред, рыцарь часто обходил укрепления, печально глядя на хижины у подножья горы. — Вы не представляете, насколько крепок желудок зверолюда.

Он поморщился от отвращения.

Мандред ударил кулаком по ладони.

— Если бы мы могли дать им оружие…

— Это не поможет, ваша милость. Даже если многие из них владели мечом или молотом, сейчас они слишком слабы для этого. — Он грустно опустил голову. — Эти люди потерпели поражение — и знают это. Они просто ждут, когда настанет конец.

Великий магистр повернулся к лесу. Там было так красиво: покрытые снегом ели, сосульки на ветвях — трудно представить, что в глубине могли шастать чудовища.

— Зверолюды не будут ждать, — сказал Арно. — Терпение для них слишком сложное понятие. Они понимают лишь силу и слабость. Как только поймут, что Крольбург ничего не может им противопоставить и что мы не поможем, тут же полезут из леса, и будет тут у нас второе пришествие Кормака Кровавый Топор.

При мысли о подобной резне у Мандреда сжалось сердце.

— Мы не можем этого допустить. — Он сурово посмотрел в глаза Арно. — Понимаете, мы не можем этого допустить.

Великий магистр почесал бороду.

— Эти чудовища — отбросы своего племени, слишком слабые, чтобы пойти за боевым стадом Кхаагора Смертокопытного. Любая демонстрация реальной силы сломит их. Пусть выходят из леса, пусть покажутся — и хватит пятидесяти человек, чтобы заставить их с блеяньем убраться.