— Гавеманн убил его, — бормотал Рутгер, повторяя снова и снова, то тихим шепотом, то гневно.

Фредерик слушал излияния брата с глубочайшим беспокойством. Он искал в закоулках ума что-то, что могло бы хоть немного облегчить боль и сожаление. Но вся его образованность, все прочитанные им тысячи книг и десятки тайных обрядов — это в итоге оказалось бесполезным. Бывает, что горе въелось так глубоко, что его ничем не изгнать. Как буран зимой, это нужно было просто вытерпеть, потому что избежать невозможно.

Грохот наверху заставил Рутгера отвлечься. Он поднял лицо, посмотрел на потолок, и на лице его появилось недоумение. Потом купец смертельно побледнел, и с губ сорвались слова, полные глубочайшего отчаяния.

— Она знает, — выдохнул он, глядя на священника. — Разве ты не понимаешь — она знает!

Рутгер не стал ждать и бросился вон из комнаты, бешено промчался по лестнице навстречу ужасу, который, как он прекрасно знал, уже не предотвратить. Фредерик отстал от него буквально на мгновение, задумавшись над словами брата, потом похолодел, подхватил полы рясы и побежал вслед.

Чумной доктор убил маленького Йохана своим шарлатанством — но за Бруно Гавеманном послал не Рутгер. Это была Аиша!

Фредерик почти добежал до двери, ведущей в комнату Йохана, когда дом содрогнулся от жалобного воя. Разрывающий сердце звук исходил как раз оттуда. Священник собрался с духом и вошел. Как и брат, он понимал, что именно там увидит. Только теперь было совершенно понятно, что трагедию уже не предотвратить.

Рутгер сидел на полу посреди комнаты, громко плача, как ребенок, сжимая в руках тело красавицы-жены с разметавшимися золотыми волосами.

И в нескольких дюймах от него лежал выпавший из безжизненной руки Аиши короткий нож, покрытый кровью.

Скавенгниль

Ульрикцайт, 1111

Норы клана Вермс скавены из других кланов презрительно называли Ульем. Мало кто из них понимал, насколько это подходящее название. Земляные стены были толком не видны из-за ползающих везде мириад насекомых, на грязном полу что-то дергалось и извивалось, с низкого потолка свисали огромные массы паутины. Горячий зловонный воздух отдавал нечистой жизнью и грязью. Каждый дюйм твердыни был отдан под разведение всевозможной ползучей мерзости.

Гноеструп Вонючемех вздрагивал, идя по темным тоннелям, и радовался, что чумные благословения Рогатой Крысы убивали большинство насекомых, осмелившихся им заинтересоваться. Жизнь низшего уровня всегда гибла первой. И все же некоторые создания оказались досадно устойчивы к священной мантии болезни, окружавшей чумного жреца. Упорнее прочих сопротивлялись прозрачные мошки, пронзительно жужжащие и навязчиво лезущие прямо в нос.

Мошки имели много общего со своими создателями. Скавены клана Вермс были одержимы мерзостью, среди которой жили. Это выходило за рамки обычной коммерции или даже мании величия. Они не видели в своих насекомых средство достижения цели — это была самоцель. Разводить все более выносливые виды жуков и пауков, создавать новые цвета блох или более крупных клопов — эта жуткая страсть полностью поглотила клан Вермс.

Эти ничтожества были слишком отсталыми, чтобы оценить божественную болезнь, как оценил ее клан Чумы. Они никогда не поймут священную истину разложения. Такие никогда не осознают подлинную сущность Рогатой Крысы.

Но они станут полезными орудиями Рогатой — рано или поздно. Пока было неважно, во что верят Вермс, — хватало того, что они повиновались.

Гноеструп обошел лужу затхлой воды, поверхность которой буквально шевелилась от бесчисленных личинок москитов, и пригнул голову в капюшоне, когда огромный желтый паук слетел с крыши тоннеля. Колдовское слово, жест лапы чумного жреца — и от существа осталась лишь иссохшая оболочка.

Впереди Гноеструп почуял приятно знакомый запах болезни и разложения. Это был лишь слабый-слабый отголосок Чумного монастыря, но сразу стало намного легче. Несколько дней работы — и он превратил пещеру, которую отдали в его распоряжение, в островок тлена, достойный чумного владыки.

Пещеру освещали десятки фонарей на масле личинок, но запах их не чувствовался из-за едкого дыма, поднимающегося над несколькими бронзовыми курильницами. Даже напрочь сумасшедшие крысы клана Вермс понимали, что не стоит пускать своих блох и жуков в лабораторию Гноеструпа.

Гноеструп злобно щебетал, идя мимо охраняющих вход в его логово вооруженных скавенов. Это были здоровенные громилы с черной шерстью, в броне, которую, похоже, делали из хитиновых панцирей огромных жуков — вроде погибшего на арене смертоносного ходока и его сородичей. Стражники опустили головы и обнажили горло, демонстрируя покорность проходящему мимо чумному жрецу. Гноеструп подумал, что, вероятно, это несколько показное подобострастие — уж слишком тонка грань между положением телохранителя и тюремщика.

Чумной жрец решил, что не будет пока думать об этом. Глаза его заблестели от радости при виде лаборатории. Здесь стояли десятки низких столов, на каждом — лотки из черепных коробок. В каждом лотке в ядовитой смеси мазей и отрав плавал кусок гнилого мяса — в полном соответствии с семьсот тридцать первым псалмом Либер Бубоникус. Такое знание было даровано лишь самым высокопоставленным чумным жрецам — любое менее важное создание подхватило бы алую лихорадку, лишь прочитав это.

Так вот, Гноеструп был высокопоставленным: он сварил зелье в трижды проклятом котле и сказал тайные слова, помешивая варево. Теперь каждый лоток с островком разлагающейся плоти станет питомником для бациллы, которую он создал. Невидимые испарения Черной чумы соберутся вокруг мяса и образуют плесень на его поверхности.

Глядя на столы с сотнями лотков, Гноеструп почувствовал, как сердце трепещет от сладостного ужаса. Здесь, в этой самой комнате, достаточно болезнетворных зародышей, чтобы убить всех людишек на свете! Если бы понять, как распределить их быстро и равномерно, то скавены смогли бы уничтожить человечество за одну ночь.

Увы, все было не так просто. Рогатая Крыса требовала от своих последователей ума и изобретательности, а потому вложила изъян в эту священную заразу. Черная чума не может распространяться сама по себе — ей нужен носитель, существо, которое разнесет ее повсюду.

Гноеструп отвернулся от столиков и прошел мимо клеток в нишах. Оттуда на него взирали глазами-бусинками полчища крыс. Однако же чума была не для них — им лишь предстояло стать носителями созданий, которые, собственно, и распространят болезнь. Шкура их кишела блохами самого выносливого и плодовитого вида, какой только смог вывести клан Вермс.

В ходе первых экспериментов Гноеструп старался использовать в качестве переносчиков только людей. Блохи, мучившие людишек, не захотели пить кровь грызунов и тем самым уничтожили саму возможность заразить скавенов.

Однако же Гниль, Владыка червей, потребовал кое-чего иного. Он хотел изменить Черную чуму так, чтобы ее можно было использовать против других скавенов. То, что Владыки Разорения делали с людьми, Гниль думал сотворить с кланами-соперниками. Какой великолепный пример убийственного, ничем не сдерживаемого честолюбия!

Разумеется, у Гноеструпа не было иллюзий, что Гниль может соблюсти договоренность. Многочисленные помощники, которых тот предоставил, без конца пытались вынюхать тайну сотворения чумы. Если Вермс получит ее, то больше не будет нуждаться в клане Чумы. Но предательство зашло дальше. Гноеструп знал, что его так называемые подчиненные вечно таскают в лабораторию насекомых и тайком проделывают над ними опыты, чтобы понять, какие виды выдерживают близость Мастера чумы. Не нужно обладать богатым воображением, чтобы догадаться, в чем их цель.

Гноеструп оскалился на скавенов в кожаной одежде, суетящихся вокруг столов. Никто не ответил ему тем же. Даже в одиночку чумной жрец был слишком грозным врагом для этих жалких трусов.

Гноеструп жалел, что не смог привести с собой в Улей чумных монахов, но, как сказал ему Гниль, лучше всего хранится тот секрет, который известен тебе одному. Было слишком рискованно держать при себе послушников — это могло подкинуть Гнилю нехорошие мыслишки относительно его нового союзника.