Или, по крайней мере, раньше не решился бы. Эмиль невольно вздрогнул при мысли о той ужасной ночи, когда отец Антон вышел из храма, чтобы расправиться с Унгером и ополченцами. Никого из пропавших крестьян больше не видели. Это, как оказалось, было только начало. Исчезали и другие люди, целые семьи пропадали в ночной темноте. Был на доме белый крест или нет — казалось, нигде нет спасения от угрозы, надвигавшейся на деревню.
— Я не покину семью, — сказала Рената, как говорила уже много раз. Глаза ее были полны слез, любви и сожаления. Она поцеловала руку Эмиля. — Я не могу их оставить, особенно теперь.
Эмиль отстранился от нее. Он пытался понять ее, старался убедить, но она словно не слышала. Досада охладила его.
— Разве ты не видишь? Если мы останемся здесь — умрем! Особенно, как ты говоришь, теперь…
Он встал и распахнул ставни окошка, выходившего на дорогу. Тут же вдалеке послышался желчный голос отца Антона.
— Слышишь? Вот что сделала чума с лучшим из жителей Хельмштедта! Она сделала из него безумное чудовище! Прежде он говорил о надежде и милосердии богов, а теперь проповедует о последнем суде и очищающем пламени Зигмара!
Рената покачала головой и сказала срывающимся голосом:
— Пожалуйста, Эмиль, я не могу их бросить!
Эмиль нахмурился: в ее словах чувствовалась боль. На миг решимость покинула его, но та же любовь, что заставила дрогнуть, вернула ему твердость.
— Люди пропадают, Маухер и его семейство, Унгер, даже старая Катрина? Да не пропадают они никуда! Я знаю, где их можно найти, — он щелкнул пальцами. — Они в храме, заперты, чтобы отец Антон мог очистить их для встречи с Зигмаром!
Эмиль окинул взглядом деревню. В сгущающихся сумерках можно было различить крадущиеся по улицам фигуры, закутанные в плащи. «Верные» отца Антона отправились за очередной семьей грешников, чтобы священник мог их очистить. От этого зрелища по спине пробежал холод, и рвота подступила к горлу.
— Я не могу, — всхлипнула Рената.
— Послушай мальчика, — строго сказал кто-то. Влюбленные обернулись и увидели, что у лестницы, ведущей на сеновал, стоит Юрген Альтштеттер. Прежде чем они успели ответить, крестьянин направился к ним.
— Господин Альтштеттер… — начал Эмиль, но Юрген оборвал его гневным взглядом.
— Уж не знаю, давно ли у тебя шашни с моей дочкой… давно ли пачкаешь ее своими грязными руками, Штукарт… — он помолчал, прикрыв глаза, словно собираясь с духом. — Мне нет до этого дела, коли ты всерьез решил забрать ее отсюда.
— Папа! — Рената кинулась к отцу. — Я не оставлю вас с мамой!
Юрген отстранил ее, даже не глядя, — он враждебно смотрел на Эмиля.
— Увези ее из Хельмштедта, сделай это, и я благословлю тебя, кем бы ни был твой отец.
Эмиль замер, не в силах переварить такой поворот событий. Юрген явно еле сдерживал ярость, лишь отчаяние заставило его обратиться к сыну злейшего врага — ничто иное не могло сподвигнуть его на подобное.
— Я не пойду! — запротестовала Рената, понимая, о чем говорят ее отец и возлюбленный. Видя, как мрачно настроен Юрген, зная непредсказуемый характер отца, она поспешила к Эмилю, бросилась к нему и обхватила обеими руками. Она напряглась, увидев через плечо возлюбленного, как по улицам крадутся фигуры в плащах. Более того, она понимала, куда они направляются, какой дом окружают.
— Мама!
Рената отпрянула от Эмиля и побежала к лестнице, так что отец не успел ей помешать. Юрген тут же последовал за ней, но юноша задержался ровно настолько, чтобы выглянуть в окно и понять, что заставило Ренату убежать. Он увидел последователей отца Антона, которые собирались вокруг домика Альтштеттеров.
Выругавшись, Эмиль в ужасе кинулся к лестнице и вместе с Юргеном побежал за Ренатой. Если они не успеют задержать ее на пути к дому… Если она добежит до хижины, когда там уже будут люди отца Антона…
Эмиль постарался прогнать этот образ из головы. Непроизнесенная молитва застыла на губах. Почему-то подумалось, что Зигмар не станет помогать простому крестьянину против одного из своих служителей.
Эмиль опрометью бросился к дому Альтштеттеров. На бегу он звал на помощь, умоляя односельчан предотвратить похищение соседей. Но двери и ставни были крепко заперты. Крестьяне знали, что творится в Хельмштедте, но уже несколько недель назад сделали выбор — прятаться от правды, а не встречаться с ней лицом к лицу.
Звуки борьбы подсказали Эмилю, что он опоздал. Он свернул за угол и увидел, что над телом Юргена стоит человек в плаще. Фанатик держал тяжелую палицу в чудовищно волосатой уродливой руке. Под испуганным взглядом юноши фанатик поднял оружие и второй раз обрушил его на окровавленную голову Юргена.
Вид такой откровенной жестокости, даже против человека, которого он ненавидел, обозлил Эмиля. Одной этой ярости могло хватить, чтобы заставить его броситься на закутанную в плащ фигуру, но было и еще кое-что. Он видел, как другие палачи отца Антона за спиной у того, что прикончил Юргена, держали мать и сестру Ренаты, бьющихся в их безжалостной хватке. Саму Ренату волокла прочь пара мрачных фанатиков.
Убийца в плаще дернулся от неожиданности, когда на него налетел Эмиль. Прежде чем убийца успел защититься, юноша схватил его за горло и сжал изо всех сил. Фанатик замахал руками, выронил палицу и принялся хватать мстителя за руки, пытаясь высвободиться из его хватки. Но тут потрясение ждало уже Эмиля.
Пусть даже и находясь на расстоянии нескольких дюймов, юноша не различал лицо фанатика в тени капюшона. Видел лишь руки, что дергали и царапали его собственные — назвать их руками было бы издевательством, скорее уж они выглядели как чудовищные лапы, с пальцами длиннее и тоньше человеческих, с острыми когтями — да, именно с когтями, а не ногтями. Покрыты они были не волосами, но мехом, вонючим бурым мехом, довершающим сходство с животным.
Эмиль в ужасе ослабил хватку, преисполненный отвращения. Создание в плаще высвободилось с нечеловеческой ловкостью и совсем по-звериному отпрыгнуло. Юноша чувствовал, как на него взирают из-под капюшона горящие глаза.
Прежде чем Эмиль смог собраться с духом, чтобы снова напасть, голову его расколола боль. Падая на колени, он увидел еще одно существо в плаще, вооруженное дубинкой. Оно ударило его сзади и, пока юноша смотрел, опустило дубинку во второй раз.
Новая вспышка боли, потом крестьянин ударился лицом о дорогу — и мир Эмиля поглотило милосердное забытье.
Но продолжалось оно недолго, и сознание постепенно вернулось к Эмилю. Сначала юноша услышал звуки: люди стонали и кричали. Потом в ноздри хлынул отвратительный запах болезни и нечистот, мерзкая вонь Черной Смерти. И, наконец, зрение его прояснилось, и он увидел, в какой ад попал.
Эмиль знал, что находится в храме, хотя святилище мало напоминало тихое место для раздумий и молитв, которое он знал с детства. Скамьи были поломаны и переделаны в многоярусные койки, на которых валялись грязные соломенные тюфяки. На каждой такой примитивной кровати лежал несчастный, некоторые мучительно стонали, слабо сопротивлялись болезни, истязавшей их раздутые, усыпанные бубонами тела. Другие застыли в неподвижности и, глядя невидящими глазами в потолок, гнили на смертном одре.
Посреди всего этого кошмара носились создания в плащах, капюшоны были откинуты, и юноша смог разглядеть звериные головы. Эмилю стало худо при виде длинных морд крысолюдов, принюхивавшихся к больным крестьянам. У него помутилось сознание от того, как они переговаривались на писклявом издевательском подобии людской речи. Одно из чудовищ таскало с собой большой клок кожи, на котором делало отметки обмакнутым в чернила когтем. Это было настолько похоже на то, как отец Эмиля осматривал скот барона и отмечал изъяны и болезни, что юношу охватил ужас.
Он попытался встать, чтобы сбежать куда подальше от мерзких чудищ, но осознал, что связан по рукам и ногам. Эмиль беспомощно забился на каменном полу. Отчаянные попытки высвободиться лишь привлекли внимание крысолюдов. Один из них, тошнотворное создание с гниющими рогами на голове, оскалился, что-то проворчал своим кошмарным спутникам и убежал к алтарю.
