Ирония судьбы заключалась в том, что человека, ставшего непосредственным объектом этого чуда, терзали сомнения и страх. Уважение ближних, их готовность принять его приказы, отдать свою жизнь за его слова — все это, словно жернова, висело у него на шее. Мандред чувствовал, как их тяжесть давит на каждый его шаг, душит дыхание и разум. Что там говорила Хульда? Тиран гордится властью, но вождя она гнетет? Словно услышав его мысли о волчице-ведьме, Хульда вышла из-за висящего гобелена, разделявшего палатку Мандреда. Граф покачал головой и в отчаянии всплеснул руками.

— Бек, похоже, опасается за продолжение моего рода. Всякий раз, когда я отворачиваюсь, он впускает в мою палатку красивую женщину.

Хульда остановилась, запрокинула голову и понюхала воздух. Когда она снова посмотрела на Мандреда, в глазах ее плясали искры веселья.

— Так это он впустил сеньору Миреллу? — удивилась ведьма.

Краска бросилась в лицо Мандреду, в его смехе прозвучало легкое смущение.

— Нет, — признался он. — Ее милость была здесь по моему приглашению. Кажется, Бек этого не одобряет.

— Без сомнения, он считает баронессу Карин компаньонкой, более подходящей вашему положению, — заметила Хульда. — Даже граф Мидденхеймский должен соблюдать определенные приличия.

Мандред неловко переступил с ноги на ногу. Он был готов отдать многое ради своего народа и смирился с тем, что ему приходится идти на жертвы. И все же ему не нравилось, когда напоминали об этом. Он решительно сменил тему.

— Ты разведала, как обстоят дела в Зальценмунде?

Когда Мандред решил доставить припасы баронессы Карин в Дитерсхафен, главной его заботой стало расположение скрывавшихся там скавенов. Он не делал вид, будто не понимает, какой магией обладает ведьма и как она узнала о засаде скавенов, и надеялся, что она сможет воспользоваться той же силой, чтобы выяснить, где находятся монстры.

— Крысолюды ушли, — с улыбкой сообщила Хульда, сверкнув крепкими белыми зубами. — Они выяснили, что здесь произошло, и не захотели разделить ту же участь, поэтому отступили назад в свои туннели. Ты можешь послать караван когда захочешь.

Мандред снова принялся расхаживать взад-вперед, раздумывая над тем, как лучше всего справиться с перемещением такого количества еды через голодающие земли.

— Пусть завтрашние демоны сражаются между собой, — посоветовала Хульда встревоженному графу. — Зло будущего подождет, пока ты его разыщешь. — В ее глаза снова мелькнула искорка света. — Можешь спросить совета у сеньоры Миреллы. У нее сильный запах. Она ушла не так давно. Не настолько давно, чтобы уже лежать в постели. Она не расстроится, если ты пошлешь за ней.

Предложение было заманчивым, но именно поэтому Мандред обиделся на слова Хульды. Он сурово посмотрел на ведьму и произнес:

— Что происходит между тобой и Ар-Ульриком? Кажется, ты им ужасно увлечена. Я знаю священника с детства и никогда не видел его таким… неуверенным. Некоторые в лагере говорят, что ты его околдовала. Это правда?

Взгляд Хульды соответствовал резкости обвинения.

— Праздные языки творят больше зла, чем праздные руки. Между мной и Ар-Ульриком — разногласия по вопросам веры. Каждый из нас чтит Ульрика по-своему. Мне известна его вера. Он считает, что ему известна моя.

— И во что же он верит? — спросил Мандред.

— Спроси его сам, — отозвалась Хульда, шагнув к двери. — Интересно было бы узнать, много ли он решится рассказать. Мне уже доводилось слышать, сколько он осмеливается сказать сам себе.

Скавенгниль, 1122

Запертый в сырых норах под Скавенгнилем, где единственным источником света были масляные лампы и свечи, сделанные из крысиного жира, Вольфиус Мошнер превратился в живое пугало. В те редкие мгновения, когда он видел свое отражение в ведре с водой или в остекленевших глазах мертвого скавена, врач не верил, что действительно видит себя. Его руки сморщились, превратившись в костлявые палки, ребра выступали под бледной кожей, лицо превратилось в морщинистое месиво из рыхлой кожи и пятнистых язв.

— Боги отплатили мне за мой гедонизм, — скрипучим шепотом произнес Мошнер.

Он провел костлявой рукой по щеке, наблюдая за своим отражением в наполненной кровью чаше. Алая жидкость делала изображение одновременно ужасным и завораживающим. Словно легендарный взгляд горгоны или неотразимый взгляд змеи.

— Я так гордился! — продолжил Мошнер, поворачиваясь на своем деревянном табурете и обращаясь к Шрёдеру. — Император обеспечил меня всем. У меня был самая лучшая одежда, самые нежные сладости! Императорский цирюльник стриг мои волосы золотыми ножницами. У меня было всё… разве что кроме чувства собственного достоинства.

Шрёдер сунул руку в плетеную клетку и с помощью зазубренного крюка вытащил лежащий внутри труп. Он покачал головой, услышав отчаяние в голосе доктора. В последнее время эти припадки угрюмого настроения участились. Нетрудно было догадаться, в чем причина: она была насажена на крюк. Неудовлетворенный работой Мошнера, Квиквел расширил область исследований доктора. Нечеловеческий дьявол снабдил Мошнера новым образцом для исследований — людьми-рабами, чтобы он мог сравнить действие чумы на людей и подопытных скавенов.

В клетках вокруг томились отвратительные результаты этой стратегии. Когда пленников впервые привели к Мошнеру, их крики и вопли едва не довели его до безумия. Однако Квиквел решил эту проблему типично дьявольским способом. Рот каждого пленника был зашит веревками из крысиных кишок, так что между губами оставалось как раз достаточно места, чтобы похожее на слизь пойло, которым скавены кормили людей, могло попасть в глотку. Совершенно лишенные даже сочувствия к себе подобным, скавены не могли понять жалости, которую эти несчастные вызывали в других людях. По мнению Шрёдера, это была самая пугающая черта подземного народа.

— Теперь у меня нет ничего, — продолжал Мошнер. — Когда я видел, как умирает император Борис, когда я бросил ему вызов и отказался от почестей, которыми он наградил меня, я думал, что, по крайней мере, смогу восстановить свое достоинство. Я думал, что осмелюсь ходить по улицам Альтдорфа с высоко поднятой головой. Но скавены ничего не оставляют, а достоинство — и подавно.

Он уставился в чашу с кровью — не черной грязью из вен скавенов, а человеческой телесной жидкостью. Он старался не думать о человеке, из которого была взята кровь, забыть о слабости, которая будет мучить его, когда тело иссохнет, лишенное внутренней влаги. Мошнер попытался сосредоточиться, как советовал Шрёдер. Он старался думать только о работе, лишь о конечном результате, который должен дать его труд.

— Как там пастух? — спросил Мошнер, устанавливая увеличительное стекло и накрывая чашу с кровью глиняной табличкой, на которой он делал свои записи.

Шрёдер сделал вид, что не расслышал вопроса, сосредоточившись на извлечении мертвого пленника. Если он дотащит тело до входа в пещеру, крысы-охранники уберут его. Ему не хотелось думать о том, что они сделают с трупом после этого.

— Я спросил, поправляется ли пастух, — повторил Мошнер, и в его голосе послышался гнев. — Проверьте его! — добавил он, хлопнув иссохшей рукой по столу.

Рыцарь отпустил крюк, и труп упал на пол. С мрачным видом он направился к клетке, где содержался человек, о котором шла речь.

— Вам нужно забыть об этих людях, — упрекнул его Шрёдер. — Никто из нас не имеет значения. Мы уже мертвы. С тех пор, как нас привезли в Скавенгниль. Важна только ваша работа и то, что вы можете здесь сделать.

— Загляните к нему, — прикрикнул Мошнер, с трудом сдерживая приступ кашля. Он слышал взволнованный писк в туннеле снаружи, но ему было плевать на охранников Квиквела. Ему нужно было унять собственное чувство вины.

Шрёдер с кислым выражением лица пробирался сквозь путаницу клеток. Отпрянул, когда особенно шустрый раб-скавен попытался укусить его из-за своей решетки. Подойдя к клетке пастуха, рыцарь отодвинул засов и открыл крошечную дверцу. Он задержался там лишь на мгновение и повернулся к Мошнеру.