Газулгрунд избавился от власти Крейссига и тем же ударом гарантировал, что более ни один жрец Храма не подпадет под подобную власть. Абсолютная безжалостность, холодный расчет, с которым была спланирована резня такого масштаба, привели в ужас даже напрочь лишенного морали Крейссига. Верховный Теогонист приказал убить не чужаков, а семьи собственных священников. Свою собственную дочь. Масштабы резни росли с каждым часом. За пределами Альтдорфа убийцы Газулгрунда, похоже, поработали в каждом городе и в каждой деревне. Все, кто имел прямые кровные связи с любым из храмовых священнослужителей, были убиты, всегда с одним и тем же маленьким деревянным молотом в мертвых руках. То, на что пошел Газулгрунд, чтобы защитить храм от внешнего влияния, выходило за рамки того, что мог представить себе здравомыслящий человек.
По мере того как до него доходили все новые сообщения, Крейссиг понимал, какую ужасную ошибку он совершил, когда решил, что лектор Стефан Шоппе станет податливым и легко управляемым Верховным Теогонистом. Как правило, хорошо разбиравшийся в людях регент сильно недооценил человека, которого сам сделал верховным авторитетом зигмаритской веры. Крейссиг даже не подозревал, что под внешним смирением священника может гореть огонь истинного религиозного фанатика.
Как он может контролировать человека, который искренне верит, что является орудием своего бога? Как урезонить священника, который приказал уничтожить целые семьи? Крейссиг понял, что, возвысив Стефана Шоппе, он создал монстра, которого теперь не в состоянии контролировать.
Регент немало потрудился, укрепляя Храм Зигмара, и слишком хорошо понимал, насколько Храм стал силен. Регент планировал использовать духовенство, чтобы поднять крестьян на свержение нобилей. Теперь он в полной мере оценил власть зигмаритов над простолюдинами. Будь Храм под его контролем, Крейссиг с радостью позволил бы ему и дальше набирать силу.
Но все изменилось. Газулгрунд даже произнес в Великом соборе проповедь, признавшись в том, что назвал «жертвоприношением невинных». Он говорил о тех, кого лишили жизни его убийцы, как о мучениках, называя каждую каплю их крови жертвой Зигмару. Он с пренебрежением отзывался о мирских обычаях духовенства и говорил о необходимости вернуться к духовной чистоте, чтобы возродить Храм и возобновить таинство между Зигмаром и Империей, которую он построил. Великий голод, ужасная Черная чума, коварные скавены — все это были бедствия, обрушившиеся на людей как предупреждение о том, что им нужно покаяться в своих беззакониях и вернуться к вере в Зигмара. Жрецы, будучи ближе к Зигмару, естественно, должны быть благочестивее и бескорыстнее своей паствы. Земные узы семьи и крови следовало разорвать, чтобы сосредоточить помыслы исключительно на божественном.
Как ни странно, в то время как среди самого духовенства возникали разногласия и даже возмущение — и многие из самых откровенно несогласных таинственным образом исчезли в течение нескольких недель после резни, — проповедь Газулгрунда упала на благодатную почву в сердцах простолюдинов. Говоря о мучениках и жертвах, Верховный Теогонист создавал впечатление, что все это делается на благо крестьян, для облегчения страданий, опустошавших их общины. Восстановив благодать Зигмара в Империи, он обещал избавить ее от этих самых бедствий, вернуть мир и процветание тем, кто сохранит веру. Само варварство учиненной резни кричало крестьянам: вот на что пошел Газулгрунд, чтобы облегчить их страдания и воззвать к могущественному Зигмару. Другие храмы могли обещать то же самое, но Газулгрунд не просто обещал, он подтверждал свои слова действием. Отдал жизнь собственной дочери, чтобы его душа и разум стали достаточно чисты для более близкого общения с богом.
Крестьянская толпа — это могучее оружие, которое Крейссиг собирался использовать против дворян, — теперь принадлежала Газулгрунду.
Нынче в Альтдорфе не было силы, способной противостоять Верховному Теогонисту. Убить его? Мысль вызвала у Крейссига горькую усмешку. Это сделает его еще и мучеником, а убийство может разжечь крестьянский бунт. Даже если Крейссиг и сумеет подавить такой бунт, это станет концом его власти. Если он будет вынужден усмирять крестьян, он лишится той угрозы, которая держит под его каблуком герцога Видора и остальных дворян. Они набросятся на него подобно волчьей стае и разорвут на куски.
Сидевшая на коленях у Крейссига кошка неожиданно заволновалась, подняла голову и настороженно выгнула спину. Регент встал с трона, с тревогой оглядываясь в поисках закоулка, в котором мог бы спрятаться крысолюд. Беспокойство сменилось презрительной усмешкой, когда он увидел, что животное отмахивается от насекомого. Некоторое время он наблюдал за кошкой, прыгавшей за жужжащим вокруг ее головы жуком. Какая-то пчела. Они постоянно появлялись во дворце, несмотря на все усилия от них избавиться. Крейссиг подозревал, что они летят со старой пасеки Бориса, из какой-нибудь крошечной дырки в стене. Можно было отправить кого-нибудь, чтобы очистить помещение, но это означало бы разрушение одной из стен, а Крейссиг не горел желанием объяснять то, что они найдут внутри. Баронессу фон ден Линден лучше оставить в покое. Последнее, что ему было нужно, — это явление трупа Дамы Зигмара в то время, когда Верховный Теогонист разжигает толпу.
Крейссиг откинулся на спинку имперского трона. Возможно, убийство ведьмы — ошибка. Ее амбиции были опасны, но она, по крайней мере, обладала достаточной силой, чтобы противостоять Газулгрунду. Верховный Теогонист тоже это понимал, поэтому и убедил Крейссига от нее избавиться. Уже тогда Газулгрунд готовился к Ночи священных ножей. Он готовился к этому с тех самых пор, как принял имя Газулгрунда, назвав себя в честь бога смерти гномов. Священник знал, что убийство Гудрун разрушит власть Крейссига над ним. Баронесса фон ден Линден представляла для него единственную угрозу. При поддержке крестьян, защищавших ее как Даму Зигмара, ведьма могла сражаться с Газулгрундом на его собственном поле.
Чтобы сломить силу Газулгрунда, Крейссигу следовало сцепиться со священником на духовной арене. К этому бою регент был плохо подготовлен. Он владел таким оружием, как страх и запугивание, а не надежда и вера. Он мог стать героем для жителей Альтдорфа как победитель скавенов, но они никогда до конца не забудут, что Крейссиг — командор кайзеръягеров и «Гончая императора».
Регент побарабанил пальцами по инкрустированному жемчугом подлокотнику трона, и ему в голову пришла мысль. Пусть у него и нет возможностей сражаться с Газулгрундом на его условиях, но, может, есть другие, которые смогут это сделать. Из Драквальда и Мидденланда до него доходили слухи о графе Мидденхеймском. Рассказывали дикие истории о каком-то чуде, связанном с графом Мандредом, в результате которого подданные стали звать его Волком Зигмара. Говорили, что он сражался со скавенами в Нордланде и повел свою армию в Остланд. Граф настолько ненавидел крысолюдов, что многие утверждали, будто он собирается изгнать их из всех провинций Империи.
Столь бескорыстные притязания не могли обмануть Крейссига. Мандред пытается стать императором, купить за трупы скавенов императорскую корону. Это был лишь вопрос времени, когда он повернет армию на Альтдорф и попытается реализовать свои амбиции. Здоровое стремление к положению и власти было тем, что Крейссиг мог понять и использовать гораздо охотнее, чем религиозную манию Газулгрунда. Чтобы избавиться от Верховного Теогониста, регент был готов сделать предложение Мандреду. В конце концов, мидденхеймцу потребуется могущественный союзник в Альтдорфе, если он захочет узаконить свое правление. Чтобы выжить, Крейссиг должен заручиться союзником.
Да, он натравит Волка Зигмара на Верховного жреца Зигмара, пусть они сойдутся, как парочка псов на ринге. Он сыграет на героическом походе одного и благочестивых проповедях другого.
Когда пчела пролетала мимо его лица, Крейссиг ударил насекомое и сердито пнул кошку, прыгнувшую к нему на колени в погоне за пчелой. Пчела сделала последний круг и с жужжанием улетела в коридор. Регент Империи упрекнул себя за то, что позволил крылатой твари завладеть своим вниманием.
