— Придется найти другое место для Совета, — покачал головой Мандред. — Где-нибудь, где проще хранить тайны от посторонних ушей. Я не могу допустить, чтобы весь лагерь узнал, что некоторые благородные сеньоры — недалекие ослы.
Мирелла крепко обняла его.
— Но тогда весь лагерь не сможет гордиться величием других благородных сеньоров, — сказала она, прижимаясь губами к его уху.
Ее поцелуи становились все более страстными, но он отстранился.
— Мне надо еще многое сделать, — пояснил Мандред. — Я должен встретиться с баронессой Карин и графом ван дер Дуйном, чтобы обсудить планы кампании по освобождению их народов. Обсудить маршруты перемещения армии, организацию способных сражаться драквальдцев, обеспечение тех, кто не сможет пойти с нами…
Мирелла прижала мягкие пальцы к его рту, заглушая слова.
— Позже. Все это подождет. Сейчас есть миг — миг покоя в сердце бури. Не дай ему ускользнуть. Позволь разделить его с тобой. — Она покачала головой, извиняясь. — Я не могущественный правитель и не богатый властелин. У меня нет мудрости жрецов и философов. Я никогда не носила меча и доспехов. Я всего лишь беженка без клочка земли, одна среди многих. — Она положила голову ему на грудь. — Я так мало могу тебе предложить.
Пальцы Мандреда сомкнулись на ее подбородке. Он приподнял ей голову, заглядывая в глаза.
— Это больше чем золото, мечи и мудрость. Разве можно предложить больше, чем любовь, что живет в сердце?
Женщина в его объятиях еще крепче прижалась к нему с отчаянным страхом, который может вызвать только любовь. Она знала, что скоро он снова отправится на войну. Снова окажется в гуще битвы, ведя свой святой поход против отвратительных врагов человечества. Может, боги вернут его ей невредимым, но она испытала на себе тиранию императора Бориса и знала, сколь непостоянной может быть милость богов. У них было только «здесь и сейчас». Был лишь этот миг.
Миг, который они могли разделить. Крохотный кусочек жизни, принадлежавший не богам и народам, а только им одним.
Сильвания, 1121
Над бесплодной пустошью населенной призраками земли высилась безмолвная громада Ванхалденшлоссе. Безумная спираль из древних камней, окутанная порчей Моррслиб и мерзостью темнейшего колдовства, башня излучала атмосферу ужаса, отвратительные миазмы жути и богохульства. Несмотря на всю ауру древних веков и первобытного зла, крепость была возведена недавно, меньше десяти лет назад. Черная магия и легионы немертвых рабов воздвигли великую башню всего за несколько месяцев. Теперь эти легионы были разбросаны вдоль стен Ванхалденшлоссе, голые кости белели на солнце, гниющая плоть высыхала, скукоживаясь, составляя акры полей, усеянных костями тысяч и тысяч непогребенных мертвецов. Рядом с искалеченными телами сильванских крестьян и высохшими панцирями доисторических болотных людей валялись обломки панцирей нахтшеерцев. Были среди этих трупов и тысячи тел скавенов с вытянутыми клыкастыми черепами. Среди легионов мертвецов на костяных полях мрачными холмами высились громады поверженных драконов — на тушах рептилий все еще держались полоски плоти и чешуи.
В вышине каркали вороны-падальщики и кружили стервятники. Их привлекали зловоние смерти и перспектива пиршества на мертвечине. И все же сила, более глубокая, чем голод, не давала им спуститься вниз, отгоняла крадущихся в лесах волков и шакалов. Звери полей и небес чуяли тайное пламя, тлеющее в каждой туше. Они ощущали отвратительную колдовскую порчу, когда-то наделившую эти мертвые существа отвратительным подобием жизни. Инстинкты предостерегали их от того, чтобы их собственные тела не пробудили эти тлеющие угли. Ибо то, что когда-то поднялось на зов некроманта, никогда не упокоится и в любой момент может вновь услышать зловещий зов.
Птицы и звери избегали пустоши, окружавшей Ванхалденшлоссе, но были здесь и другие существа, посмелее. По усеянному костями полю, перебегая из тени в тень, двигалась кучка сухощавых силуэтов, закутанных в черное. Иногда они замирали, порой делали друг другу жесты похожими на руки лапами, а затем снова осторожно продолжали свой путь. Словно призраки, фигуры шли через пустошь, приближаясь к зловещему величию башни. Но то были не призраки, а живые существа, движимые зловещей целью.
Несмотря на кажущуюся безжизненность, в черных просторах Ванхалденшлоссе обитала жизнь. Жизнь, из-за которой закутанные в черное убийцы забрались так далеко, стремясь ее уничтожить.
За мрачными стенами Ванхалденшлоссе располагался огромный зал с гигантским сводчатым потолком, возведенным на вершинах доисторических дольменов. От жутких вибраций стоячих камней по комнате прокатывался воющий треск эфирных энергий. Вибрации ритмично пульсировали, словно билось невидимое сердце. Энергия размеренно вытягивалась из древних дольменов и тянулась к центру зала, где высился хрустальный помост. На возвышении стояло огромное кресло — титанических размеров трон из черепов, сплавленных в единое целое самой черной магией. На каждом черепе были вырезаны тайные знаки и непристойные иероглифы. В каждой глазнице мерцали темные самородки искажающего камня, добавлявшие свою лепту к нечестивой силе, питавшей трон. На троне, словно черный паук в центре паутины, восседал хозяин башни. Он не был гигантом или титаном, но в облаченной в темное одеяние фигуре ощущалась такая аура силы, что он казался огромным. На нем было одеяние жреца-моррита, пропитанное испарениями предательства и ереси. Лицо закрывала костяная маска, излучающая ужас мести. И в глазах — этих жутких глазах, глядящих из глазниц маски, — мерцало пламя отвратительной цели.
Кто я — сон или сновидец? Этот вопрос не давал покоя человеку, когда-то бывшему Фредериком ван Халом. Человеком, который от обрушившегося на него горя отвернулся от бога смерти Морра и ступил на черный путь некроманта, превратившись в Ванхала, Бич Сильвании.
Долгие годы Ванхал сидел на своем троне, позволяя вибрациям дольменов и испарениям искажающего камня проникать в его душу. Своим колдовством он подчинил себе мощь магической точки опоры, на которой вырос Ванхалденшлоссе. Некромант был так могуществен, что сдвинул само время, переместив крепость на много месяцев вперед к тому моменту, когда звезды и луны находились в наиболее благоприятном для него положении. Полученная от этого колдовства энергия стала топливом для заклинаний, на которые смертные не отваживались уже тысячу лет. Он поднял из могил великих драконов, подчинил их тела своей воле и натравил их на злобных врагов, вздумавших уничтожить его.
Битва Чумных Драконов уничтожила войско скавенов, но она истощила силы Ванхала, подточила его жизненную энергию. Она привела его на грань между жизнью и смертью, в мир теней между мирами. Стоя на пороге смерти, он чувствовал, как взывают к нему страсти, стремясь вернуть его в мир живых. За порогом он видел тени близких, которые манили его. Он почти мог назвать когда-то знакомые имена, вспомнить переживания, приведшие его на путь ужаса и жестокости. Он почти мог вспомнить тех, кто был его семьей. Между ним и садами мертвых ему привиделись две гигантских размеров колонны. Одна сурово и неумолимо преграждала ему путь. Вторая манила его, притягивая к себе, как пламя притягивает мотылька. Приблизившись, он обнаружил, что стоит в бескрайней пустыне, и песчаные дюны тянутся до самого горизонта. Колонны превратились в пару колоссальных каменных ног. Статуя, которую они некогда поддерживали, рухнула и была погребена под зыбучими песками. Между каменных ног иероглифами забытого Кхемри было написано имя, настолько пропитанное злом и ужасом, что даже через тысячу лет после того, как носившее его существо было уничтожено, его произносили не иначе как шепотом.
Ванхал ощущал отвратительное родство с этим именем, жуткое родство, высасывающее тепло из его тела. Это имя он носил или будет носить. Имя черного сновидца на Черном троне.
