Надежда привлекла этих людей сюда, но эту надежду уничтожил граф Гунтар. Мандред чувствовал, что при каждой мысли о жестоком приказе отца внутри бушует холодная ярость. На вершине Ульриксберга хватило бы места и для беженцев. Бьющие внутри горы источники давали Мидденхейму более чем достаточно воды. Да, пропитание стало бы проблемой, но можно строго дозировать провизию. Многие дворяне могли бы урезать свой рацион.

Мандреду было противно думать, что его отец — безжалостный тиран. Даже с высоты городских стен грязь и нищета палаточного городка разительно выделялись. Беженцев обрекли на медленную постыдную смерть — смерть от голода и пренебрежения. Было ясно, что количество жертв с наступлением зимы станет огромным.

Мандред сжал зубы. Развернувшись на каблуках, он позвал телохранителя — рослого лысого рыцаря по имени Франц. Громогласный вояка неизменно сопровождал принца — предполагалось, что ради защиты, но на деле он редко мог удержать Мандреда от очередной отчаянной выходки. Граф Гунтар часто бранил рыцаря за то, что тот скорее сообщник принца, чем его охранник.

— Приведи коней, — сказал Мандред. — Хочу покататься.

Францу явно стало не по себе. Он увидел направление взгляда принца, смотревшего с крепостной стены.

— Вы же не поедете в Крольбург, ваша милость?

Мальчик вспыхнул.

— Как ты назвал лагерь беженцев? А ну-ка повтори!

Великан Франц отвел глаза, смутившись.

— Солдаты называют его Крольбургом, ваша милость. Потому что там такой беспорядок — прямо как в крольчатнике.

— Эти люди достаточно страдали, — сказал Мандред. — Не думаю, что их надо снова унижать.

— Понял, ваша светлость, — торопливо согласился Франц и по-солдатски щелкнул каблуками. — Но мне нужно спросить, зачем ваша светлость желает туда спуститься — принцу такое не подобает.

— Эти люди пришли просить о помощи, — сказал Мандред. — А теперь их предали и бросили на произвол судьбы. Кто-то должен дать им знать, что о них не забыли, что здесь не все от них отвернулись.

— Его высочество будут недовольны, ваша светлость.

— С графом сам разберусь, — отрезал Мандред. — Просто приготовь коней.

Мандред испытывал гордость, выезжая из Восточных ворот, — гордость за то, что не послушал несправедливого приказа отца, за то, что вступился за этих людей. Он знал, что однажды граф Гунтар тоже будет гордиться им. Он помнил, как отец однажды отобрал земли и титул у рауграфа, безжалостно угнетавшего крестьян. Граф объяснил сыну свои действия, заметив, что человек сколь угодно высокого положения должен помнить: он все равно человек и отвечает перед богами за содеянное. Самый благородный дом может пасть ниже последнего батрака.

Как низко тогда уронил граф Гунтар честь своего собственного дома, бросив беженцев в беде? Насколько его преступление серьезнее преступления того рауграфа?

Мандред все исправит. Насколько это в его власти, он искупит отцовскую жестокость. Но сначала ему нужно лично увидеть, что творится в лагере беженцев. Возможно, если он доложит отцу об истинном положении вещей, то граф поймет, что это люди, а вовсе не безликое осложнение, от которого так легко отмахнуться.

Францу было явно не по себе, когда они ехали по рыночному кварталу в сторону больших ворот, выходивших на восточный виадук. Лысый рыцарь то и дело оглядывался в направлении Мидденплаца и графского дворца. Мандред от души посочувствовал телохранителю. Франц всегда был верным человеком, преданным Мандреду, но послушным графу. Принц никогда прежде не ставил его в положение, когда приходится выбирать, и он был счастлив, что Франц все же на его стороне.

Принц поприветствовал стражу ворот.

— Поднимайте решетку!

Солдаты беспокойно переглянулись. Сержант, командовавший охраной ворот, подошел к коню Мандреда.

— Ваша светлость, его высочество граф приказал, чтобы никто не покидал город.

— Этот приказ ко мне не относится, — сказал Мандред как можно более властным тоном, не терпящим возражений. Все простолюдины от рождения повиновались такому голосу, потому что это был голос господина. Сержант не был исключением. Повернувшись к своим людям, он отдал знак поднять решетку.

Его остановил грохот конских копыт. По мощеным улицам торгового квартала к воротам летел отряд всадников. Белый волчий мех и красная броня говорили, что это Белые Волки. Во главе их, в развевающемся синем одеянии, ехал сам граф Гунтар.

Сержант отдал честь, когда кавалеристы приблизились к воротам, но граф его не заметил. Он побагровел от гнева и преградил Мандреду путь к воротам.

— Что ты творишь?

Мандред оробел перед разгневанным отцом, но потом ему придала сил мысль о собственной правоте. Принц смело посмотрел в глаза отцу.

— Я собираюсь сделать то, что должен был сделать ты. Пойду туда и помогу беженцам.

Мандред не знал, какого именно ответа он ожидал, но явно не того, который получил. Граф Гунтар побелел, в глазах его метался ужас. Прежде чем Мандред успел отреагировать, отец дал ему пощечину с такой силой, что принц едва не вылетел из седла.

— Марш обратно во дворец!

Голос графа дрожал. Мандред растерялся: это был голос человека, охваченного паникой. Он посмотрел на отца и заметил, что тот весь дрожит под богатым синим одеянием. Граф покинул дворец столь поспешно, что даже не надел плащ, несмотря на зимний холод.

Памятуя, почему отец приехал, принц ему вовсе не сочувствовал.

— Нет. Кто-то должен помочь этим людям.

Граф снова побагровел и весь напрягся от гнева.

— Хочешь привести их сюда? Этих больных людей, заселить ими наш город, укрыть их в наших домах? А что ты будешь делать, когда они принесут в Мидденхейм чуму? Что ты скажешь нашему народу, когда он начнет умирать прямо на улицах? Что ты скажешь нашему народу, когда мертвецов начнут сбрасывать с Утеса Вздохов?

Мандреда эти слова разозлили сильнее, чем пощечина. Принц помотал головой, пытаясь бороться с ужасной логикой, стоящей за ними.

— У нас долг перед нашим народом, — сказал граф. — Не перед чужаками. — Лицо его смягчилось, он взял сына за плечо. — Поверь, если бы мы могли помочь этим людям, не подвергая опасности наш город…

Мандред отбросил отцовскую руку, отказываясь примириться с безжалостной реальностью, перед которой отступил граф. Он напрасно назвал отца тираном — тот был не жесток, но напуган.

Но все равно неправ.

Не говоря ни слова, Мандред развернул коня и поскакал в город. Франц последовал за ним. Мальчик нахмурился — лишь один человек мог выдать отцу его замысел.

— Не нужно со мной, — сказал Мандред рыцарю. — Я буду хорошо себя вести. Оставайся с отцом.

Голос Мандреда был отравлен горечью предательства. Он поскакал впереди Франца.

— Ты показал мне, кому ты на самом деле предан.

Скавенгниль

Кальдецайт, 1111

Запах стоячей воды и болотной грязи создавал атмосферу, почти подавляющую гнилостную вонь чумного жреца. Под каменным сводом запах покрытого плесенью зеленого одеяния и спутанного меха мог вызвать рвотные позывы даже у другого скавена.

Сидя на куче битого кирпича, военачальник Кррихт прижал к морде окровавленную тряпку, чтобы спастись от вони. Дюжине вооруженных штурмовиков, окружавших его, повезло меньше — они кашляли и хрипели, когда чувствительные носы наполнял запах.

Чумного жреца не беспокоило удобство других скавенов, его покрытая бородавками губа поднялась, обнажая зубы в довольной ухмылке. Жалкие блохастые из клана Морс не были истинными детьми Рогатой. Они не знали истинное лицо Рогатой Крысы, не могли и не хотели постичь грозное величие своего бога. Впрочем, они научатся. Как и остальные скавены, клан Морс присоединится к Чумному Братству — или погибнет.

Мастер чумы Гноеструп Вонючемех снял потрепанный капюшон, открывая ужасную разлагающуюся морду. Ошметки некогда белого меха пожелтели, обнаженную плоть щек разъедала гниль, волокна мышц влажно блестели там, где полностью слезла кожа. На голове росла пара кривых ветвящихся рогов, грязных, гниющих. Лишь глаза жреца казались живыми, они светились в глубине глазниц фанатичным рвением.