Визжа от боли, Вектик выдернул меч из раны, его горящие глаза мстительно уставились на Мандреда. На мгновение казалось, что раненое чудовище ринется в бой. Но затем полные ненависти глаза расширились, звериная морда неистово и беспорядочно замоталась из стороны в сторону.

По площади прокатился пронзительный всепоглощающий вопль ужаса скавенов. Запах страха Вектика, полный боли визг неуязвимого тирана — все это подействовало на каждого крысолюда, вселяя черный ужас в трусливые сердца. Поднялось стенание. Теперь, когда деспот был повержен, орда, оплакивая свою неминуемую гибель, обратилась в бегство. Куда бы ни повернул голову Вектик, он видел одно и то же. Сотни воинов, побросав оружие, царапались и топтали друг друга в отчаянных попытках вырваться с площади. Люди и гномы преследовали тварей, убивая тех, кто пытался бежать.

Ужас приспешников заразил Серого Владыку Вектика. Глаза его еще больше распахнулись от страха. Разжигатель войны хлестнул Мандреда хвостом, вынуждая снова прикрыть лицо руками, развернулся и бросился бежать к обгоревшим руинам театра.

Вектик-тиран так и не добрался до безопасных развалин. На пути его встала одинокая фигура с пылающим мечом в кольчужном кулаке. Раненый скавен уже не обладал ни прежней скоростью, ни ловкостью. Когда Кусака ударил его по голове, Вектик не успел увернуться от укуса рунного клыка.

Окровавленный, в лохмотьях, в которые превратился его наряд за долгое время сражения, с волочащимся за спиной плащом из волчьей шкуры, граф Гунтар плюнул на подергивающийся труп Серого Владыки Вектика. От удара железного сапога голова паразита отлетела и запрыгала по камням площади.

Граф окинул взглядом поле боя и одобрительно кивнул, наблюдая за тем, как защитники Мидденхейма преследуют бегущих скавенов. Битва окончена, теперь начнется очищение.

Краем глаза граф Гунтар заметил какое-то движение. Он увидел, как с земли с трудом поднимается человек. До этого он не понимал, что противником Вектика был его собственный сын.

Отец и сын смотрели друг на друга через залитое кровью поле битвы. В глазах сына светились любовь и обожание, радость того, что отец оказался жив. Глаза отца сияли гордостью, он был в восторге от того, что сын его стал таким, каким он мечтал его видеть.

Какое-то мгновение сеньоры Мидденхейма стояли молча, слова были слишком неуклюжи, чтобы выразить то, что они хотели друг другу сказать.

Мгновение было прервано, когда с одной из крыш прогремел резкий треск. Клубы дыма, вспышка пламени — и крадущаяся фигура сгинула во мраке.

Граф вскрикнул и раскинул руки. Пуля из искажающего камня вонзилась в него, вспарывая броню и тело, как раскаленный нож — масло. Боль от раны заставила Гунтара рухнуть на колени, а затем упасть наземь.

Мандред рванулся вперед, проклиная замедлявшую шаги боль, которая пыталась свалить его раньше, чем он доберется до распростертого ничком на холодных камнях тела. Вокруг графа уже собрались солдаты и дворяне, но при появлении принца мрачный круг расступился.

Мандред осмотрел ужасную рану в спине отца, ощущая, как к горлу подступает тошнота. Он узнал зловещую черную пулю, шипящую в центре раны. Именно такая пуля едва не прикончила Кургаза Маленького Молота — ядовитая пуля, выпущенная из скавенской джизели.

Принц наклонился и дрожащими руками перевернул отца на спину. С губ графа сорвался вздох боли. Сердце Мандреда бешено забилось. Отец был еще жив!

— Быстрее! — закричал Мандред на окружавших его людей. — Поднимите графа!

Он на секунду замешкался, думая, куда его отнести. Сестры Шалльи находились внизу, в Крольбурге. Алхимик Нейст был мертв. На то, чтобы вытащить хоть какого-нибудь врача Восточных ворот оттуда, куда они попрятались, потребуется несколько дней, даже если предположить, что кто-то уцелел.

Жизнь отца висела на волоске. Была лишь одна сила, к которой Мандред мог обратиться за милосердием, та самая сила, которая, как он чувствовал, и освободила Мидденхейм от скавенов.

— Отнесите его в храм Ульрика, — приказал Мандред, молясь, чтобы повелитель волков снова пришел ему на помощь.

Карробург

Зигмарцайт, 1115

Зеленый дым полз вверх по стенам замка Гогенбах, поднимаясь, как туман, извергнутый из черного ада Кхаина. Придворные, всего лишь несколько мгновений назад насмехавшиеся над смертью и чумой, теперь дрожали от страха, застыв на месте в цепенящем ужасе и глядя на надвигающееся на них ядовитое облако.

Лучники посылали в дым стрелы, надеясь сразить угрожавших замку нечеловеческих монахов. Ослепленные зеленым дымом, они вынуждены были полагаться на удачу, а не на мастерство. Их отчаянные усилия были вознаграждены лишь редким болезненным писком.

Император Борис отпрянул от защитных стен, отступая от клубящегося между зубцами отвратительного тумана. Барон Петер фон Кирхоф — Защитник императора, самый знаменитый фехтовальщик Империи, человек, отдавший собственную племянницу, чтобы спастись от чумы, стал первым, кого коснулся зловонный туман. Он недостаточно быстро отступил от стены, и один из жутких дымных языков ласково погладил его по лицу. Эффект был мгновенным и ужасающим.

Кожа фон Кирхофа почернела, лицо покрылось массой отвратительных нарывов. Он сделал несколько неуверенных шагов и упал, хрипя и заходясь в кашле. Кровь запузырилась у него на губах и закапала из носа. Несколько ударов сердца — и человек замер, его тело вытянулось в последнем мучительном вздохе.

Гости императора обратились в панику, устроив давку у ведущей в замок двери. Они давили стоявших на пути лучников, топтали тела слуг-простолюдинов, которым не повезло помешать их бегству. В свой смертный час великие и добрые люди Империи, отпрыски культуры и общества, образцы правящих мужей проявили себя во всей красе.

Борис, первый и величайший из всех, предвидел всеобщее бегство. Первым покинув стены и ворвавшись в замок, он захлопнул дверь как раз в тот момент, когда к ней бросился граф Артур Нульнский. Император чувствовал, как граф лупит кулаками в тяжелую дубовую дверь, слышал приглушенные мольбы. Слышал, как мольбы графа Артура превратились в крик, когда обезумевшая толпа придворных прижала его к неподатливой двери.

Из-за двери раздались крики обреченных, и император вздрогнул. Зеленый туман кипел на стене, неся отвратительную смерть. Это испарение было не простым дымом и туманом, а концентрацией самой чумы, концентрацией настолько ужасной, что она делала свою смертельную работу не за дни или часы, а за минуты. Зеленые монахи принесли ее в замок, чтобы сразить императора и его приспешников.

Борис отступил от двери. Удары кулаков в тяжелую дубовую дверь слабели по мере того, как все больше и больше людей на стене становились жертвами дыма. Дверь была крепкая, предназначенная для отпора захватчикам во время осады. Для того, чтобы проломить эту дверь, даже самому сильному человеку потребовалось бы кое-что посущественнее кулаков. Но что может поделать деревянная преграда против того, что не имеет формы и плотности?

Просачиваясь под дверь, светясь во мраке коридора, жуткий туман вполз в убежище Бориса, словно преследуя беглеца.

Император застонал от ужаса, развернулся и побежал. Это было невозможно! Все это было невозможно! Заклинание Флейшауэра, магия колдуна! Он был уверен, что это сработает, что он защищен от Черной чумы! Колдун обманул его. От этой мысли у императора желудок подкатил к горлу. Борис бежал по пустым коридорам и звал Флейшауэра. Если ему суждено умереть, он потребует отчета от этого жалкого шарлатана!

Борис нашел Флейшауэра в большом зале. Колдун лежал на боку, распростертый у подножия постамента. В руке он сжимал одну из колдовских пиявок, но ему не суждено было получить ее магию. Он был мертв, и на лице его застыло выражение такого ужаса, что даже агония фон Кирхофа уже не казалась чем-то пугающим.

Поверх распростертого колдуна, бессильно слюнявя беззубым ртом его шею, лежала татуированная тварь, оскверненная оболочка Саши. Существо не могло причинить своим мучителям вред, но по какому-то капризу судьбы разум Флейшауэра не устоял, когда Саша упала на него с постамента. От страха сердце колдуна не выдержало и разорвалось.