Сердцем фон Шомберг был с участниками Хлебного марша и делом, ради которого они собрались. Он очень сочувствовал этим людям, утратившим дом и средства к существованию. В то же время барон не мог себе позволить игнорировать угрозу, которую представляли эти отчаявшиеся, голодающие люди миру и безопасности Альтдорфа.

Задумавшись, фон Шомберг не замечал капитана Эриха фон Кранцбойлера, пока буквально не наткнулся на молодого рыцаря.

— Прошу простить меня, мой господин, — сказал Эрих, вытягиваясь во фрунт.

Барон устало улыбнулся рыцарю.

— Это я виноват. — Он сухо хохотнул. — Должен поблагодарить вас — если бы не ваше вмешательство, я бы свалился через парапет.

— Не та геройская смерть, что подобает великому магистру, — ответил Эрих, шагая рядом с Шомбергом, направляющимся к краю парапета. Барон посмотрел на покатые крыши Альтдорфа и сосредоточил внимание на трущобах Хлеббурга.

— Многие вещи ниже достоинства рейкскнехта, — вздохнул фон Шомберг. — Но, боюсь, нас все равно заставят ими заняться.

— Участники Хлебного марша? — спросил Эрих, следуя за взглядом своего командира. — Разве ими не должны заниматься шутценферайны[!Шутценферайны — от нем.: стрелковый клуб. — Прим. ред.!]?

Фон Шомберг покачал головой, и лицо его еще больше помрачнело.

— Возможно, когда-то городская стража и могла справиться с людьми Энгеля, но сейчас эта задача стала непосильной для них. — Он ударил кулаком по холодному камню парапета. — О Верена! Почему князь Зигдан не попытался это остановить? Тысячи голодающих устремились в его город — а он ничего не предпринимает!

— Возможно, у него не хватило решимости отказать им, — предположил Эрих. — Это не шайка бродяг, это динстманны, которых распустили их господа, не снабдив средствами к существованию. Люди, которые рисковали жизнью, защищая Империю.

— Я его понимаю, — сказал фон Шомберг. — За исключением офицеров, все рыцари рейкскнехтов — динстманны, вассалы императора Бориса. Я по себе знаю, как это нелегко, но предводитель не может позволить себе сентиментальность, мешающую ясности суждения. Людей Энгеля необходимо изгнать.

— Может статься, решение принял вовсе не князь Зигдан, — предположил Эрих. — Император все более явно смотрит на Альтдорф как на свое личное владение. Если он решил изгнать участников Хлебного марша, то давно должен был издать соответствующий указ.

Фон Шомберг поднял глаза, глядя мимо Альтгартена, мимо Великого собора Зигмара туда, где на холме стоял имперский дворец, окруженный стенами, которые гномы выстроили из огромных камней. На шпилях дворца развевались золотые флаги Бориса Гогенбаха, объявляя всем и каждому, что император находится в своей резиденции. В безопасности за стенами дворца, окруженный дружками и прихлебателями, он вполне мог не осознавать опасность, которая уже здесь, на пороге.

Лицо барона болезненно скривилось. Была еще одна возможность, в которую фон Шомбергу было куда проще поверить. Император воспользовался кризисом, позволяя ему нарастать. Он вспомнил заседание Имперского надворного совета и гнев сановников, вызванный введением новых налогов. Особые льготы были дарованы Драквальду и Вестерланду, где все еще было неспокойно. Очевидно, император не намеревался так поступить в отношении Альтдорфа и имперской армии. Динстманны, составляющие собой большую часть войска, облагались налогом, как и все остальные крестьяне, и вырученные средства должны были пополнить имперскую казну.

Император Борис очевидно злоупотреблял властью, но все же был в ответе перед выборщиками, даровавшими ему эту власть. Он повадился стравливать провинции, дабы у каждого выборщика нашелся враг, ненавидимый сильнее, чем император. Более того, он сделал так, чтобы лишь его слова и власть могли не дать этой ненависти перерасти в открытые вооруженные столкновения.

Однако же теперь он явно играл в другую игру. Император Борис воспользовался бедственным положением некоторых провинций, чтобы поставить их в зависимость от себя. Лишь великодушие Бориса Калеты давало Вестерланду право снова владеть Мариенбургом, и лишь его забота помогла Драквальду оправиться от ущерба, причиненного зверолюдами. Другой, новый император едва ли будет так милостив к ним в беде и наложит на них те же обязательства, что и на другие провинции.

Это была сомнительная верность, но лишь такой Борис оказался готов доверять — верности, основанной на нужде и зависимости, а не на уважении и восхищении.

Хлебный марш. Фон Шомберг понимал, чего теперь от них хочет император. Каждый участник Марша — это отправленный в отставку солдат, одним мечом меньше в арсенале других провинций. Но замысел был глубже. Привлекая всех отчаявшихся в Альтдорф, в столицу Империи, Борис собирался их использовать — и потому намеренно давал трущобам разрастаться, поощрял гнев и беззаконие, захватившие город.

Когда придет время, когда переполнится мера, Борис начнет действовать. Он отправит солдат усмирять бунтовщиков. Улицы Альтдорфа покраснеют от крови, крови доблестных людей, считаные месяцы назад сражавшихся за Империю, которая теперь их погубит. Потом кровопролитие заставит критиков императора замолчать. У него будет достаточное основание, чтобы освободить имперскую армию, Альтдорф и, возможно, даже сам Рейкланд от подушного налога на динстманнов.

Фон Шомберг отвернулся от парапета.

— Император будет действовать, — заверил он Эриха. — Будет действовать, когда не останется выбора, воцарится насилие и никто не сможет ему возразить. Он призовет своих кайзеръягеров и рейкскнехтов и пошлет их затоптать голодающих.

Эриху стало нехорошо от одной мысли о том, что говорил великий магистр.

— Разумеется, до этого не дойдет! Рыцари не топчут конями беззащитных!

Фон Шомберг холодно посмотрел в глаза молодого рыцаря.

— Мы доказали свою честь на службе императору. Каждый рыцарь рейкскнехтов клялся повиноваться императору беспрекословно, а Борис — наш император. Если он прикажет нам уничтожить участников Хлебного марша, мы это сделаем!

— Это же будет резня, — сказал Эрих, мотая головой.

— Да. — Фон Шомберг отвернулся и зашагал вдоль укреплений. — Это будет резня.

Билорхоф

Кальдецайт, 1111

Крики и вой разносились по городку. Крестьяне наводнили улицы, они собрались посмотреть па мрачную процессию, бредущую по Билорхофу. Двадцать человек, чьи голые тела блестели от пота и крови, шагали по грязным улицам, толкая ужасный алтарь, установленный на остове повозки. На нем стояло жуткое человекоподобное изваяние — идол Билорака. Кошмарную статую болотного бога вырезали из зеленого камня — приземистую, с широким жабьим ртом и единственным глазом во лбу. Волосы у идола были из болотного тростника, борода — из мха. В левой руке он держал рыбу, в правой — человеческий череп.

Люди, толкавшие идол по улицам Билорхофа, не принадлежали к местному жречеству. Большинство младших жрецов умерло, а главный укрылся где-то на болоте, покинув храм. В его отсутствие фанатики древней религии действовали сами. Они сломали двери святилища и украли идол, чтобы Билорак мог видеть преданность и веру своих служителей.

Процессия медленно двигалась по улицам. На каждом шестом шаге люди останавливались, выкрикивали имя божества в небеса и яростно хлестали себя бичами. Бичи рвали плоть, окропляя улицу кровью. Через несколько минут флагелланты прекращали и снова шли по городу.

Фредерик ван Хал в ужасе наблюдал за процессией. Некоторых флагеллантов он знал — это были столпы общества. Страх перед чумой низверг их в пучину фанатизма. Считая богов Империи слабыми и бездействующими, они вернулись к древним богам феннонов. Черная чума принесла в Сильванию вторую болезнь — болезнь неверия.

Служитель Морра почти сочувствовал отчаянию крестьян. Они видели, как повсюду умирают жрецы и жрицы, бессильные остановить хворь и призвать богов на помощь измученному городу. Если Шаллья и Морр не могут защитить своих служителей, на что надеяться простому мирянину?