— Лука заплатит за это лично. — Алессандро встаёт и начинает медленно расхаживать вокруг моего кресла, словно хищник, кружащий вокруг добычи. — Мы хотим, чтобы его доставили к нам, и хотим, чтобы он понял, что бывает, когда ты проявляешь неуважение к семье Маркези. Мы хотим, чтобы он страдал, умолял, и чтобы ты знала, что всё это происходит из-за тебя.

Он останавливается прямо передо мной, смотрит вниз, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Он стоит так близко, что я снова чувствую запах его одеколона, того самого, которым он пользовался во время нашей помолвки.

Меня сейчас стошнит.

— Вот что я предлагаю, Джулия. — Он присаживается на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, и кладёт руки на колени. — Если твой отец согласится на наши условия... на все наши условия, включая Луку, то ты и твой ребёнок вернётесь домой целыми и невредимыми. Ты сможешь растить своего ребёнка, жить своей жизнью и делать вид, что ничего не произошло. Конечно, ты станешь вдовой, но ты молода и красива. Рано или поздно ты найдёшь кого-нибудь другого. — Он делает паузу, давая мне время осмыслить его слова и наблюдая за моей реакцией. — Но если он откажется... — Он не заканчивает предложение.

Подтекст повисает в воздухе между нами. Если мой отец откажется, я умру. Мой ребёнок умрёт. Всё закончится здесь, на этом складе, в этом холодном пустом помещении, где пахнет ржавчиной, маслом и страхом.

— Это была не вина Луки. — Слова вырываются у меня изо рта, я тороплюсь их произнести, и они путаются друг с другом. — Брак — он был разрушен не по его вине. Это была моя вина. Это я солгала, я всех обманула.

Алессандро наклоняет голову, с любопытством глядя на меня.

— Продолжай.

— Я придумала фальшивую личность, — продолжаю я, теперь слова звучат быстрее, отчаянно пытаясь заставить его понять. — Я пошла в тот клуб. Я соблазнила его. Он не знал, кто я такая. Он думал, что я был кем-то совершенно другим — незнакомкой, человеком, не имеющим отношения к этому миру. Так что, если ты хочешь кого-то обвинить, обвиняй меня. Не Луку. Меня.

На мгновение воцаряется тишина. Солдаты вокруг нас замерли, прислушиваясь.

Затем Алессандро смеётся.

Это не самый приятный звук. Он холодный и насмешливый, совершенно лишённый юмора, эхом разносится по металлическим стенам и бетонному полу.

— Думаешь, признание в том, что ты шлюха, тебе поможет? — Он качает головой, всё ещё смеясь. — Думаешь, признание вины что-то изменит?

— Я говорю тебе правду...

— Мне плевать на правду. — Его голос становится жёстче и теряет налёт вежливости. — Дело не в правде. Дело в том, как устроен этот мир.

Он наклоняется ко мне, его лицо в нескольких сантиметрах от моего.

— Лука Моретти тронул то, что принадлежало мне. Он лапал мою невесту. Он сделал её беременной. Он разрушил планы моей семьи. И теперь он за это заплатит.

В его голосе сквозит собственническая агрессия, как будто я — машина, которая принадлежала ему, но попала в аварию, или испорченное имущество.

— Я никогда не была твоей, — огрызаюсь я. Меня удивляет твёрдость моего голоса и гнев, который начинает пробиваться сквозь страх. — Я не собственность.

— Разве нет? — Алессандро выпрямляется, его лицо становится холодным. — Ты была обещана мне. — Твой отец дал слово. У нас было соглашение, договор. А потом Лука всё равно забрал тебя. Так что да, Джулия, во всех смыслах этого мира ты была моей. А он тебя украл.

У меня такое чувство, будто из меня все силы выжали. Неважно, что я скажу. Неважно даже, отдаст ли мой отец территорию и деньги, чтобы вернуть меня. Дело не в бизнесе, территории или организационной политике.

Это личное.

Алессандро унижен. Его самолюбие было уязвлено тем, что я предпочла ему Луку, что я так отчаянно хотела Луку, и была готова лгать, обманывать и рисковать всем, лишь бы быть с ним.

И теперь он заставит страдать нас обоих.

— Ты убьёшь его, потому что задета твоя гордость. — Мой голос снова дрожит. — Потому что я не хотела тебя.

— Я собираюсь убить его, потому что видеть, как ты осознаешь, что стала причиной его смерти, что твоя ложь и твой эгоизм привели к его гибели, будет почти так же приятно, как убить его самому.

Он уходит, доставая свой телефон, а я остаюсь сидеть на стуле в окружении дюжины вооружённых мужчин, которые смотрят на меня, как на зверя в клетке. Некоторые из них потеряли интерес и вернулись к своим разговорам или телефонам. Но остальные всё ещё смотрят на меня, и я вижу недоумение в их глазах.

Моя рука снова оказывается на животе, я прижимаюсь к нему.

Прости. Мне так жаль. Это всё моя вина.

По складу разносится резкий и злой голос Алессандро, эхом отражающийся от металлических стен.

— Мне плевать, что говорит Данте. Вот мои условия. Они не подлежат обсуждению.

Наступает пауза. Я слышу металлический звук чьего-то голоса на другом конце провода, но не могу разобрать слов.

— Тогда он сможет увидеть, как умирает его дочь. Этого он хочет? — Голос Алессандро становится громче, он теряет самообладание. — Этого хочет великий дон Сирес? Чтобы его дочь доставили к нему по частям?

Снова пауза, на этот раз более продолжительная. Я вижу, как Алессандро сжимает зубы, а его свободная рука сжимается в кулак.

— У него есть два часа, чтобы принять решение. После этого я начну присылать ему по кусочку от её тела. Может быть, начну с пальцев. Или с ушей. С чего-нибудь маленького, что не убьёт её сразу. С чего-нибудь, что заставит её страдать, пока он будет раздумывать.

Меня тошнит, к горлу подступает желчь. Мне приходится сглотнуть, чтобы не блевануть прямо здесь, в кресле.

О боже. О боже, он не шутит. Он действительно собирается...

— Передай Луке Моретти, что, если он хочет снова увидеть свою жену и ребёнка живыми, он сдастся. В противном случае их кровь будет на его руках. Он будет жить с этим чувством вины до конца своих жалких дней.

Алессандро заканчивает разговор и поворачивается ко мне с непроницаемым выражением лица. Гнев, вызванный телефонным звонком, улетучился, сменившись тем же холодным расчётом.

— Твой отец обдумывает варианты, — спокойно говорит он, возвращаясь ко мне. — Скоро мы узнаем, что для него важнее — твоя жизнь или смерть. Его — гордость или жизнь дочери.

Я не могу ни говорить, ни думать. Всё, что я могу, — это не расклеиться окончательно.

Солдаты по-прежнему наблюдают за мной. Один из них, молодой парень со шрамом на щеке и пустыми глазами, смотрит на меня так, будто представляет, что бы он сделал, если бы Алессандро дал ему разрешение. Я отвожу взгляд и смотрю на бетонный пол, на трещины и пятна. Пятна от масла, следы от воды. Что-то тёмное, возможно, старое, засохшая кровь.

Думай. Ты должна думать. Должен быть выход из этой ситуации.

Но его нет.

Я беременна и безоружна, меня окружают люди, которые хотят причинить мне вред и использовать меня как рычаг давления, чтобы разрушить мою семью и убить человека, которого я люблю. У меня нет ни оружия, ни союзников, ни возможности позвать на помощь. Мой телефон пропал. Мои охранники без сознания или мертвы. Никто не знает, где я.

Нет.

Эта мысль исходит откуда-то из глубины моего существа, из чего-то первобытного и яростного. Из того же источника, который заставил меня создать Валентину, войти в тот клуб и бороться за то, чего я хотела, даже когда все говорили, что это невозможно.

Нет. Я этого не допущу.

Я не смирюсь с таким исходом. Я не позволю Луке страдать из-за того, что я затеяла. Я не позволю Алессандро победить.

Должен же быть какой-то выход, что-то, что я могу сделать, какой-то шаг, который изменит ход этого кошмара. Какая-то слабость, которой я могу воспользоваться, какая-то возможность, которой я могу воспользоваться.

Мне просто нужно её найти.

Я выживу. И я позабочусь о том, чтобы, когда всё закончится, Алессандро Маркези понял, что бывает, когда недооцениваешь женщину, которой есть что терять.