— Конечно, у меня было всестороннее образование, но я старалась посещать как можно больше уроков литературы. — Её голос ровный, вежливый. Идеальная дочь.

Улыбка Марко не отражается в его глазах.

— Это радует. Так много молодых женщин сегодня не ценят прекрасные вещи. Они слишком заняты своими телефонами и социальными сетями, чтобы понимать настоящую красоту.

Он разговаривает с ней, как с ребёнком. Как будто её можно слепить так, как он хочет. Я вижу, как Джулия слегка сжимает вилку — единственный признак того, что его снисходительность её задевает.

— Думаю, каждое поколение находит красоту в чём-то своём, — осторожно говорит она. — Искусство развивается, как и всё остальное.

— Возможно. — Марко делает глоток вина, глядя на неё поверх бокала. — Но традиционные ценности тоже имеют право на существование. Чтобы понять своё место в мире. Твой отец отлично справился с воспитанием, научив тебя понимать долг и семейные обязательства.

От этих слов у меня сжимается челюсть. Он даже не притворяется, что не видит в ней человека. Для него она просто хорошо обученный актив, дочь, которая знает своё место.

— Сейчас у меня есть активы в трёх штатах, — продолжает Марко, переходя к рассказу о себе. — В основном это недвижимость, но я также занимаюсь грузоперевозками. Прибыль отличная, а с нужными связями, которые, конечно же, есть у твоей семьи, потенциал для роста весьма значительный.

Он продолжает в том же духе ещё несколько минут, перечисляя свою недвижимость, инвестиции и связи. Джулия кивает, изображая заинтересованность, но я вижу пустоту в её глазах. Ей это неинтересно, она не впечатлена. Она просто терпит.

Марко слегка наклоняется вперёд.

— Думаю, мы с тобой могли бы жить очень комфортно, Джулия. У меня есть дом в городе, ещё один в Хэмптоне, и я подумываю о покупке виллы в Тоскане. Ты ни в чём не будешь нуждаться.

Кроме мужа, который видит в ней не только трофей. Кроме страсти. Кроме возможности самой распоряжаться своей жизнью.

— Это очень щедро с твоей стороны, — говорит Джулия, но в её словах нет искренности.

Мои руки сжимаются в кулаки. Во мне живёт жестокость, та часть меня, которую Ромео превратил в оружие, и она беспокойно ворочается.

Энцо Галлари совсем другой. Он моложе, ему лет тридцать, и он красив той красотой, которая, вероятно, нравится большинству женщин. Он не сводит глаз с Джулии с тех пор, как пришёл, и следит за каждым её движением с такой жадностью, что у меня мурашки по коже.

— Итак, Джулия, — говорит Энцо, наклоняясь ближе, чем это необходимо, и понижая голос до более интимного тона. — Четыре года вдали от дома, приезжала только на лето и праздники. Должно быть, это был непростой опыт. Вся эта свобода, вдали от семейных обязательств.

Слово «свобода» повисает в воздухе, словно вызов. Как будто он точно знает, в какой клетке она жила, и проверяет, признает ли она это.

— Это было познавательно, — осторожно отвечает Джулия.

— Я в этом не сомневаюсь. — Энцо улыбается ещё шире, и мне хочется врезать ему по морде. — Красивая молодая женщина наедине с другими красивыми молодыми мужчинами. Полагаю, у тебя было немало... опыта.

Подтекст очевиден, и я вижу, как Джулия напрягается. Данте слегка прищуривается, но не вмешивается. Это проверка — посмотреть, как она держится, как реагирует на давление.

— Большую часть времени я посвятила учёбе, — холодно отвечает Джулия. — Программа была довольно насыщенной.

— Конечно, конечно. — Энцо кладёт руку ей на плечо, его пальцы скользят вниз, к запястью, — жест слишком знакомый. — Но ты ведь развлекалась? Ходила на вечеринки, знакомилась с интересными людьми?

Его большой палец выводит маленькие круги на её коже, и я вижу дискомфорт в её глазах, хотя она продолжает вежливо улыбаться. Она слегка отодвигается, пытаясь незаметно создать дистанцию, но Энцо не понимает намёка.

— Немного, — говорит она. — Но я серьёзно относилась к учёбе.

— Дисциплинированная женщина. Мне это нравится. — Голос Энцо становится тише, более интимным. — Я думаю, нам с тобой было бы очень хорошо вместе, Джулия. Ты красивая, умная, воспитанная — всё, что мужчина может желать в жене.

Его рука всё ещё лежит на её руке — собственническая и бесцеремонная. Как будто он уже решил, что она принадлежит ему, и это просто формальность.

В груди у меня всё сильнее разгорается ярость. Я хочу пересечь комнату и переломать ему все кости. Я хочу дать ему понять, что он не имеет права так к ней прикасаться, не имеет права смотреть на неё так, будто она уже его собственность. Но я не могу пошевелиться. Я могу только сидеть здесь и смотреть, сжимая кулаки так сильно, что белеют костяшки пальцев, потому что я не имею права ничего из этого говорить. Я не имею права на неё.

Ромео слегка подаётся вперёд, и, взглянув на него, я вижу, что он стиснул зубы. Энцо ему тоже не нравится. Хорошо. По крайней мере, я не единственный, кто хочет его убить.

Но тут в разговор вступает Алессандро Ферруччи, и ситуация становится ещё хуже.

— Я не согласен с оценкой Марко, — говорит Алессандро мягким, но твёрдым голосом. Он вёл себя тише остальных, больше наблюдал и слушал, чем говорил. — Не думаю, что Джулии нужно читать нотации о традиционных ценностях. Она явно понимает, что такое долг и семья, и заслуживает уважения.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на неё, и в его взгляде есть что-то такое, от чего у меня внутри всё сжимается. Это не грубая самоуверенность Энцо и не холодный расчёт Марко. Это что-то похуже.

Он смотрит на неё так, будто она ему небезразлична. Будто она ему не только как деловой партнёр и не только потому, что может для него сделать.

Я этому совершенно не верю.

В нём есть что-то слишком идеальное. Слишком очевидное для женщины, оказавшейся в такой ситуации. Как будто он создан для того, чтобы оттенять других мужчин, которые не стесняются в выражениях и хотят от неё только денег и тела.

Я вижу, как смягчается её лицо, как спадает напряжение в плечах. Она отвечает ему, ведёт себя иначе, чем с двумя другими.

И это меня убивает. Алессандро в этом хорош. Он даёт ей почувствовать, что её видят, слышат, ценят. Он всё делает правильно. А потом он протягивает руку и касается её руки — всего лишь лёгкое, нежное прикосновение, которое, вероятно, выглядит успокаивающе для всех остальных.

Для меня это похоже на клеймо.

В моей груди взрывается что-то тёмное и жестокое, горячее, злобное и совершенно иррациональное. Я сжимаю руки в кулаки, и мне приходится физически заставлять себя стоять на месте, чтобы не пересечь комнату и не переломать Алессандро все кости.

Сила моей реакции шокирует меня. Я убивал людей — больше, чем могу сосчитать, больше, чем, наверное, смог бы пережить. Я делал это эффективно и профессионально, без колебаний и угрызений совести. Насилие — это инструмент, который я использую, когда это необходимо, и не более того.

Но сейчас всё иначе. Это что-то первобытное, собственническое и настолько выходящее за рамки профессиональных отношений, что я сам себя не узнаю.

— Я бы с удовольствием сводил тебя на открытие галереи на следующей неделе, — говорит Алессандро, не убирая руки с её локтя. — В Метрополитен-музее открылась новая выставка, которая, думаю, тебе понравится. Мы могли бы провести там целый вечер: поужинать, сходить в галерею, а потом прогуляться по Центральному парку.

Он приглашает её на свидание. При всех. Публично заявляет о своих правах. И Джулия улыбается. На самом деле улыбается, даже если это не отражается в её глазах.

— Звучит заманчиво, — говорит она.

Данте одобрительно кивает, сидя во главе стола. Выражение лица Ромео остаётся нарочито нейтральным. И довольная улыбка Алессандро становится шире. Он думает, что победил, и что она уже принадлежит ему.

Края моего зрения начинают расплываться, по бокам проступает красный цвет. Я чувствую, как теряю контроль, чувствую, как живущая во мне жестокость вырывается на поверхность, словно зверь, которого слишком долго держали в клетке.